Красный волк
Шрифт:
Если бы какой-то враг напал на империю, и один из вражеских солдат схватил и потащил куда-то раана или раанку, то против него поднялись бы даже безоружные и слабые. Они бы... Ун услышал, как что-то хлюпнуло под подошвой правого ботинка, услышал резкий запах. Не решаясь посмотреть вниз, он пошаркал ногой и прибавил шагу, чтобы не отставать от отца.
Ничего сильно любопытного им больше не попадалось, и пейзаж изменился лишь тогда, когда капитан привел их к северному краю зверинца. Здесь лачуги заканчивались, и шагах в десяти от них начинались ряды и ряды квадратных деревянных будок высотой чуть ниже роста взрослого раана и длинной шагов в пять. В каждой будке были проделаны ровные дверные проемы, завешенные кусками темной засаленной ткани, и по два окна. В одной
– Здесь держим дрессированных, господин управитель. В этом секторе заводские, рядом шахтовые, у самых стен пахотные.
Вид этого «района» немного сбил гнев отца. Ун сразу заметил, что скулы его расслабились.
– Вижу, у вас тут достаточно четкое разделение.
Капитан, понурый и злой, оживился, видимо, тоже почувствовал едва уловимую перемену в настроении управителя.
– Это стандартная система, придуманная министром Аби еще после Объединительной войны. Нам не позволено вносить в нее принципиальных изменений. Да и она очень удачная, господин управитель, – ответил капитан Нот так торопливо, словно боялся, что его обгонит кто-то из солдат, – всем дрессированным полагается жить лучше остальной стаи. Если они начинают плохо работать – их нужно выселить на день к остальным. Если это не поможет – на три дня. Если и после этого дрессированный не исправится, то, скорее всего, он уже просто не способен исполнять свою обычную работу. Тут уж по усмотрению дирекции предприятия. Либо совсем списать, либо подыскать ему дело полегче. Здесь получается отдельная вторая стая. Их ненавидят, мы это видим, рычат на них, дразнят, но каждая из тех макак, – капитан указал на вонючие трущобы, – жизнь бы отдала, чтобы оказаться на этой стороне зверинца.
– Не удивлен. Видишь, Ун? – отец посмотрел на него с холодным раздражением. – Вся суть животных. Они хотят. Они живут в собственных испражнениях, не могут догадаться, что надо просто перестать ходить под себя, но хотят лучшего. Зверь загадит одну нору, пойдет искать другую. Пусти ту грязную толпу в эти дома, и тут через неделю уже невозможно будет ногу поставить на чистую землю.
Капитан негромко рассмеялся:
– Безусловно, господин управитель! Они бы все засра... хм. Испортили. Но им сюда нельзя. Если местные макаки ловят кого-то из трущобных на своей земле, то избивают, порой очень жестоко, иногда совсем забивают. Их за это не наказывают. Если же трущобные поднимают руку на дрессированных, неважно кто и неважно за что, то у нас тут, знаете, разрешена односторонняя кровная месть. Или само пострадавшее животное, или его приятели идут разбираться. Если пострадавший не может мстить, то мы находим виновного сами и устраиваем ему «колючую черепашку». Если же нам не выдают виновного или не могут на него указать, то выбираем пять случайных макак из разных частей логова и делаем новую черепашку каждую неделю. Очень рабочий метод.
– А что это за «колючая черепашка»? – спросил Ун, отец взглянул на него без раздражения. По всей видимости, и сам не знал, но не хотел показать.
Капитан Нот подмигнул Уну и поправил кепи:
– Тут никакой загадки. Ломаем макаке все лапы и челюсть и оставляем ее в трущобном лагере в назидание остальным. Теперь это черепашка и может только ползать, если повезет. Если же кто-то решит покормить макаку или помочь ей, то такого доброхота сразу отстреливают. Вот и получается, что черепашка колючая.
В горле у Уна встал неприятный комок. Он почему-то представил, как та белогривая самка, вывернутая, искореженная, ползет в грязи и навозе, и из мест переломов торчат осколки костей... Даже с последним злодеем в империи не обходились так, как с этими бедными зверьми.
– Не стоит особо расстраиваться, – капитан Нот похлопал его по плечу, – звучит пугающе, но в том ведь и суть. Все здесь в трущобах знают, что будет за неподобающее поведение. Даже драк почти нет, а если случаются – то стараются обойтись без лишней крови, никто не хочет стать колючей черепашкой. Это же звери! Напишите для них свод законов, какой-нибудь
кодекс, и они станут его жевать, но вот пример и силу понимают и чтят.Из одной будки выпрыгнул серый в черную полосу детеныш, ростом немногим нижу Уна, посмотрел на него, именно на него, с любопытством, наклонив голову на бок, профырчал что-то. Но тут же через порог переступила косматая самка, схватила его и втащила назад за занавеску.
– Какой крупный, – между прочим сказал капитан одному из солдат, – этого нужно уже отсаживать в трущобы. Но сначала посмотрите по разнарядкам, может быть, где нужна новая макака для дрессировки.
– Будет сделано, господин капитан.
– Мы стараемся по возможности брать на дрессировку детенышей дрессированных. Такие породные линии посообразительнее обычно и легче приучаются к делу, – объяснил капитан Нот отцу, и получил в ответ нейтральный кивок.
Они свернули за угол, пересекли «улицу», пролегавшую между блоками одинаковых будок. Впереди показалось свободное пространство, напоминавшее небольшую квадратную площадь. По центру ее были установлены пять высоких деревянных столбов и ряды железных прутов. Вокруг них летали облачка жадных мух. Мухи были и в трущобной части, но здесь они показались Уну особенно жирными. Он невольно сбавил шаг и стал держаться чуть позади отца.
– Это «немые столбы», был у нас тут недавно инцидент, но я велел все убрать к вашему приходу. Грязное зрелище.
Столбы были разной высоты, на светлом дереве виднелись заскорузлые пятна и подтеки, и Ун не хотел знать, почему эти столбы назывались «немыми», не хотел знать, чем было это «грязное» зрелище, но когда капитан стал рассказывать, не смог не слушать.
– Знаете, господин управитель, я вот не всегда соглашаюсь с методами, предложенными министром Аби. Это же звери, как по мне, им можно простить и убийство собрата, и каннибализм, лишь бы от моих парней держались подальше. Но вот в одном старик был совершенно прав. Когда эти твари своими вонючими пастями пытаются повторять раанский язык... О, меня тогда злоба так душит – словами не выразить. Для таких говорливых вот эти столбы и придуманы. Выдираем им языки и вешаем кверху ногами. А на штыри насаживаем уши всех любопытных макак, которые рискнули слушать «подражателя». Будь моя воля, я бы устраивал им что-нибудь похуже «черепашки», но правила есть правила.
Глава V
Солдаты встали по границе площади, зевая и думая каждый о своем, пока отец и капитан о чем-то переговаривались, подойдя к самим столбам. Ун не последовал за ними. Столбы походили на пять выпяченных к небу пальцев. Прямые и сухие – пальцы закопанного великана, который пытался, но так и не смог вылезти. Даже смотреть на них было страшно. И так тихо сделалось вокруг. Где-то там, в грязных шалашах, конечно, шуршали макаки, но и эти звуки столбы словно выпивали.
Ун подошел к краю площади, к одному из солдат. Налетел ветер, принес на хвосте прохладу и запах бесконечно далекого поля, а потом умчался, и все зловонье сделалось еще кислее и горче. Зато звуки вернулись. Откуда-то из сердца трущоб потянулась многоголосая песня. Макаки пели на своем чудном языке, разными голосами, не совпадая в тоне, но пели по-своему красиво. Уну слышались в их песне отзвуки лесов, где макаки когда-то жили в дикости.
– Что пялишься, пацан? – спросил солдат. – Глаза вывалятся.
– Песня! – ответил Ун, указывая в сторону трущоб. – Они поют, вы не слышите?
Солдат наклонил красноволосую голову на бок, сощурил желтые глаза, потом засмеялся.
– Это песня? Ну, пацан, ты даешь! Какая же тут песня? Это у них гон. Какие-то самки вошли в пору и зазывают самцов, а те им отвечают. Песня! Вой и стоны, вот и все. Устраивают всякое непотребство, – сказал он с крайним удовольствием.
Ун прислушался внимательнее. Песня звучала и правда очень нескладно, некоторые голоса не пытались тянуть слова, а просто кричали. Да, разумеется, это была вообще никакая не песня. «Стоны и завывания». Только какие-то очень уж тоскливые и надрывные для поры рождения и новой жизни.