Красный шатёр
Шрифт:
Зелфа была почти такой же высокой, как Лия, но тоньше в кости, с изящными ногами и руками. Темноволосые, с кожей оливкового оттенка, Лия и Зелфа обе походили на отца, унаследовав его форму носа; точно такой же нос, кстати, был и у Иакова: величественный, с горбинкой - его еще называют орлиным. Разговаривая, Лия и Зелфа помогали себе руками, смыкая большие и указательные пальцы в виде овала. А когда им приходилось жмуриться на солнце, на лицах сестер появлялись одинаковые морщинки.
Вот только у Лии волосы были кудрявые, а у Зелфы прямые и тяжелые, длиной до пояса. Волосы были главным украшением Зелфы, и она не любила прятать их. Помню, тетя жаловалась, что все головные уборы ужасно тяжелые, - и подпирала щеку рукой, чтобы придать своим словам больший драматизм. Мне даже в детстве разрешалось смеяться
Что же касается Билхи, то в тот день, когда появился Иаков, ей было всего восемь, так что она ничего не запомнила.
– Наверное, сидела где-нибудь на дереве и сосала палец, считая облака, - говорила Лия; это было единственное описание Билхи в детстве, которое я слышала от нее.
Билха росла без матери. Самая младшая из дочерей Лавана, она была рождена рабыней по имени Тефнут - маленькой чернокожей женщиной, однажды ночью сбежавшей от нас. Билха была тогда слишком мала, чтобы понять, что ее бросили.
– Бедняжка так и не справилась с этой болью, - мягко говорила Зелфа, неизменно сочувствовавшая чужим страданиям.
Билха всегда держалась в семье особняком. Ей не повезло, поскольку она была гораздо младше остальных сестер, у которых имелось много общего. Билха росла тихой и задумчивой; проще было оставить ее в покое, чем растормошить. Она редко улыбалась и в основном молчала. Даже моя бабушка Ада, обожавшая детей, баловавшая Рахиль и принявшая осиротевшую Зелфу как родную дочь, не могла согреть эту странную маленькую птичку, так и оставшуюся ростом с десятилетнего ребенка и отличавшуюся кожей цвета темного янтаря.
Билха не была красивой, как Рахиль, сметливой, как Лия, или проворной, как Зелфа. Она была маленькой, тихой и молчаливой. Ада приходила в отчаяние от ее волос- мелких упругих кудряшек, плотных, словно мох, и не поддающихся гребню. В общем, хотя две ее старшие сестры тоже рано потеряли матерей, Билха разительно от них отличалась: она была действительно одинокой и никем не любимой.
Предоставленная самой себе, девочка забиралась на деревья и целыми днями мечтала. Сидя на высокой ветке, она разглядывала окружающий ее мир, облака в небе, скот, людей. Билха отлично знала всех животных и птиц, и каждому из них девочка давала свое тайное имя. Как-то вечером она вернулась с поля и прошептала на ухо Аде, что маленькая черная коза готова дать жизнь двойне.
Бабушка лишь покачала головой в ответ на подобную глупость: в это время года животные обычно не размножались, да и черная коза вот уже четыре года не могла принести потомство. Однако, как выяснилось, Ада зря отмахнулась от внучки. Как ни странно, уже на следующий день предсказание Билхи в точности исполнилось. Ада позвала девочку и извинилась перед ней.
– Билха очень наблюдательная, - пояснила бабушка старшим сестрам, которых удивили непривычные оживление и радость в черных глазах малышки: такое с ней произошло едва ли не впервые в жизни.
Если дать себе труд присмотреться, Билха была очень хорошей, правда, в своем роде, как хороши молоко или, скажем, дождь. Билха наблюдала не только за небом и животными, но и за членами семьи тоже. Сидя в темном уголке шатра, она замечала, как Лия замирает от ужаса под взглядом других людей; видела, что Рахиль боится темноты, а Зелфа - бессонницы; знала, что Лаван был в равной мере человеком скупым и глупым.
Билха говорила, что первое воспоминание об Иакове было связано у нее с тем днем, когда на свет появился его первенец Рувим. Разумеется, Иаков был очень доволен тем, что у него родился сын. Он взял младенца на руки и кружился, кружился с ним перед Красным шатром.
– Иаков был очень нежен с мальчиком, - рассказывала Билха.
– И не хотел отдавать Рувима Аде, даже когда малыш расплакался. Он называл сына совершенством, настоящим чудом. Я стояла рядом и вместе с Иаковом восхищалась новорожденным. Мы пересчитали его пальчики, погладили Рувима по мягкой макушке. Вот тогда-то
Иаков пришел в лагерь в середине дня, в неделю полнолуния. Подкрепившись самой простой пищей-ячменным хлебом и оливками, он провалился в тяжелый сон усталого человека и проспал чуть ли не сутки.
Лия была поражена тем, что гостю не предложили достойного угощения, а потому, когда он проснулся, устроила настоящий пир - такие блюда у нас дома бывали только по праздникам.
– Ох, и намучилась я тогда, ведь раньше мне никогда не доводилось столько всего готовить, - призналась Лия как-то жарким скучным днем, когда мы крутили тяжелые сосуды с узким горлом, сливая обрат и оставляя внутри массу для приготовления мягкого козьего сыра.
– Иаков был отцом моих будущих детей, в этом я не сомневалась. Я видела, как его поразила Рахиль, чью красоту я тогда увидела словно бы впервые, новыми глазами. И все же он смотрел и на меня тоже, так что надежда была. Я зарезала невинного ягненка, как будто приносила жертву богам. Я молола просо, пока оно не стало нежным и мягким, как облако. Я извлекла из запасов самые дорогие специи и использовала последние зерна граната, припасенные для особого случая. Я резала и отбивала мясо, уповая на то, что Иаков догадается о моих чувствах. Никто не помогал мне готовить, да я бы и не позволила никому коснуться ягнятины или хлеба - даже ячменной воды, предназначенной для него. Представляешь, я не разрешила собственной матери налить воду в горшок.
– Она хихикнула, вспомнив об этом.
Мне нравилась эта история, и потом я снова и снова просила рассказать ее. Лия охотно соглашалась, неизменно при этом оживляясь. Вспоминая тот первый пир, который она готовила для Иакова, мама превращалась в сентиментальную девчонку.
– Какой же я была дурочкой, - говорила она.
– Я сожгла первый хлеб и горько расплакалась. Пришлось печь новый, чтобы понравиться Иакову, и я даже принесла ломтик в жертву - на удачу. Мы поступали так, выпекая хлебы для Царицы Небесной на седьмой день; я отделила кусочек теста и предложила его огню в надежде на благосклонность мужчины. Я проделала все тайком от Зелфы, иначе она бы мне этого не забыла.
– Эту часть истории мама сообщала таинственным шепотом.
– И конечно, если бы Лаван, твой дед, знал, сколько продуктов я извела на нищего, который не принес в дар ни масла, ни чего-либо другого, он бы меня попросту высек.
Но я дала старику достаточно пива, чтобы тот не задавал вопросов. А может, он просто сделал вид, что ничего не заметил, потому что гость всё же приходился ему родней. Или подумал, что такой зять не потребует большого приданого. Поди угадай, о чем старик знал, а о чем нет. Он был упрямый, как бык, твой дед. Такого ничем не прошибешь.
– Словно столб, - говорила я.
– Словно камень в очаге, - отвечала Лия.
– Словно козьи какашки, - добавляла я.
Мать с притворной строгостью грозила мне пальцем, но потом смеялась от души - ругать Лавана было любимым занятием всех четырех его дочерей.
Я до сих пор помню, что именно Лия приготовила тогда Иакову. Ягнятину, приправленную кориандром и маринованную в кислом козьем молоке, а к ней гранатовый соус. Два вида хлеба: ячменную лепешку и дрожжевой пшеничный каравай. На сладкое она подала компот из айвы, инжир, тушенный с шелковицей, а также свежие финики. И конечно, на столе были оливки. Запивать еду гость мог на выбор: сладким вином, пивом (его имелось целых три сорта) или ячменной водой.
Иаков был так измучен дорогой, что едва заметил изысканное угощение, в приготовление которого Лия вложила всю душу. Зелфа с большим трудом сумела наконец разбудить юношу: плеснула ему на шею холодной воды, и он подскочил на месте, спросонья случайно сбив ее с ног, отчего моя тетя зашипела, как кошка. Зелфе вообще не понравился Иаков. Она видела, что его присутствие не в лучшую сторону меняет отношения между сестрами, ослабляя привязанность между нею и Лией. Ее искренне огорчало то, что он был явно привлекательнее других мужчин, которых она знала, - сквернословов-пастухов, случайных странствующих торговцев, смотревших на сестер, словно те были овцами из стада. В отличие от них, Иаков складно говорил и был красив лицом. И, когда он смотрел в глаза Лии, Зелфа понимала, что их жизнь уже никогда не будет прежней.