Красный Элвис
Шрифт:
Молодец. Это и называется самоорганизация.
Во-вторых. Всякая уважающая себя домохозяйка должна помнить про солидарность. Солидарность. Повтори! Со-ли-дар-ность! Правильно, солидарность. Кто твой враг? Пидоры и сукины дети! Правильно, а еще работники муниципалитета. Кто твои друзья? Ты не знаешь? Ты не знаешь, кто твои друзья? Всякая уважающая себя домохозяйка солидарна с трудовыми коллективами колхозов, совхозов, экспериментальных хозяйств, а также с работниками тяжелой, угольной и машиностроительной промышленности. Повтори! Машиностроительной. Да, машиностроительной. Всякая домохозяйка, активно вовлеченная в борьбу, чувствует братское плечо работников машиностроительной промышленности. И экспериментальных хозяйств. Да, правильно, — и экспериментальных хозяйств. Преодоление твоей социальной изоляции напрямую связано с солидарностью и с трудовыми коллективами экспериментальных хозяйств. Ты это понимаешь? Да. И они это понимают, эти сукины дети, они тоже прекрасно это понимают. Поэтому вся их деятельность направлена против тяжелой, а особенно — против машиностроительной промышленности. Менеджеры контролируют тебя, ты это ощущаешь? Ощущаю. Что ты ощущаешь? Менеджеры контролируют меня. Контролируют мои поступки, мои платежки, мои финансы, они контролируют мой секс. Какой у тебя секс? Ты — одинокая беременная домохозяйка! ОК, секс они не контролируют, они контролируют мои финансовые каналы, мои капиталовложения, мои налоги, мои коммунальные тарифы, мою социальную изолированность,
И последнее, третье. Всякая домохозяйка обязана помнить о правилах пожарной безопасности. Ничто не обходится так дорого, как пренебрежение правилами пожарной безопасности. Ежедневно в стране гибнет около 70 одиноких домохозяек, пренебрегших правилами пожарной безопасности. Это очень много. Причиной этого становятся небрежность, невнимательность, а прежде всего — чрезмерная социальная изолированность домашних хозяек, их невовлеченность в борьбу, именно она обычно и приводит к фатальным последствиям. Прежде всего — газ. Газ — наиболее эффективный способ борьбы с твоей изолированностью. Система перекрывает тебе краны, стремясь полностью взять тебя под контроль, система держит одну руку на кране, а другой рукой — что она делает другой рукой, ты знаешь, что она делает другой рукой? Нет? А ты хочешь узнать об этом? Да. Точно хочешь? Да, я хочу. Скажи — я хочу знать, что система делает другой рукой, в то время как одной перекрывает мне кран. Я хочу знать, что система делает другой рукой, в то время как одной перекрывает мне кран. Слушай: система — это однорукий бандит! Это однорукий бандит, созданный для того, чтобы выкачивать из тебя бабки. Чтобы выкачивать бабки и контролировать каждый твой шаг. Это однорукий бандит, созданный для тотального прессинга. Одним словом — другой руки у него нет. Всё, конец.
И вот менеджеры собираются после тяжелого рабочего дня в баре, жирные, тяжелые и малоподвижные менеджеры среднего звена, толкутся в баре, как тюлени, бьют ластами и издают резкие пронзительные звуки, перекрикивают музыкальные автоматы, топчутся возле караоке, мчатся, шлепая по полу своими ластами, в сортир. Хо-хо, говорят друг другу, как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались, мы — менеджеры среднего звена, нам всегда есть о чем поговорить после напряженного рабочего дня, давайте, друзья, — говорят друг другу — о чем поговорим сегодня? О регби или о бабах? В задницу регби, протестующе машет ластами часть менеджеров. Давайте о бабах! Да-да, оживляются остальные менеджеры, давайте, давайте. И даже те, кто топчется возле караоке, оживляются. И даже те, что отвалили в сортир, мчатся назад, стуча ластами по полу. Ну что, говорим о бабах? — еще раз переспрашивает папа-тюлень. Да-да, еще раз, дважды за короткое время, оживляются менеджеры. И тогда папа-тюлень говорит им так:
Йо, — говорит он, — йо, друзья, что вы мне говорите, какие бабы? — говорит он, — о чем речь, я знаю о бабах все, и я могу вам рассказать. Потому что я знаю о бабах все. И знаете, почему я знаю о них все? Потому что я смотрю на бабу и уже знаю, чего она хочет, я всегда знаю, чего она хочет. Йо! И вот со мной случается такая история — захожу я в соседний бар, я всегда знаю, чего я хочу, вы ж меня знаете, и я подхожу к бармену и так говорю ему — йо, парень, мне как всегда, ладно? Что — как всегда? — не понимает этот молокосос.
Ну, меня таким не проймешь, я знаю, что почем в этой жизни. Я ему говорю, значит, так, парень, мне, как всегда, мой любимый крутой двойной сандвич с ветчиной. Вау — взвывают в один голос менеджеры и в восхищении бьют ластами по полу. Ага, — продолжает папа-тюлень, — именно так, йо, вы ж меня знаете, именно так. И тут этот ублюдок говорит мне: мужик, говорит, мужик, где это видано, чтобы в стриптиз-барах давали сандвичи с ветчиной? Но я знаю, что к чему, меня так просто не собьешь. Я ему на это отвечаю: вижу, — говорю, — парень, что ты себе на уме, ну что ж, пускай, пускай. Думаешь, ты самый умный, думаешь взять меня вот так просто за яйца, думаешь, ты такой умник? И тут ко мне подходит баба… Баба! — завывают менеджеры и нервно потирают ласты. Ага, баба! — торжествующе говорит папа, да-да, друзья, баба. Ну, вы меня знаете, я таких не пропускаю. Что, киска, говорю, что ты делаешь в этом свинарнике? Вообще-то, — говорит она, — я тут работаю, но если хочешь, можешь угостить меня выпивкой. Что ж говорю, ясно, что тут за порядки, вижу, мне мой сандвич таки не принесут, но хорошо, детка, что ты будешь? Пить буду, — говорит она, и если ты не последний дебил, то заплатишь за мою выпивку. Ну, мне дважды повторять не надо, я говорю бармену: парень, говорю, черт возьми, сделай все, как хочет моя девочка, ок? Ок, — говорит этот ублюдок, ок, и обращается к ней — тебе что, говорит, Маня, опять водяры? Водяры, — захлебываются от восторга менеджеры. Ага — водяры. Именно так. И вот я смотрю, как этот ублюдок крутится около моей девочки, и говорю, что, детка, было бы неплохо пересесть. И вот мы пересаживаемся, и она мне говорит: ты, — говорит она, — я вижу, добрый папочка, ага, — говорю, — йо, ты меня еще не знаешь, и тогда она касается моего ласта. О! о! о! — заводятся менеджеры. Да-да — касается моего ласта, и ее рука движется все ниже и ниже. Ниже! Ниже! — скандируют менеджеры. Да — все ниже и ниже, и когда уже ниже просто некуда. Некуда? — захлебываются менеджеры, да, когда ниже уже некуда, она вдруг подымает голову и произносит: слушай, — произносит она, — у тебя что, вообще никогда не стоит? А! а! а! — отчаянно и восхищенно стонут менеджеры. И вот это — моя история о бабах, друзья! — торжественно выкрикивает папа-тюлень. И тут уже все менеджеры среднего звена срываются со своих мест и кидаются кто к бару за новой выпивкой, кто к караоке бить ластами. А кто-то просто бежит в сортир, не в силах выдержать этого бесконечного и всеобъемлющего кайфа, и начинает насыпать прямо на умывальнике бесконечные белоснежные дороги, и движется этими дорогами, втягивая в себя магические кристаллы напряженного рабочего дня. И последним вбегает совсем юный менеджер, сын полка среднего звена, и он тоже хлопает своими ручками, своими ластами-недоростками, и кричит: и мне, друзья-менеджеры, и мне, мне тоже дайте. Но ему говорят: пошел в задницу, чувак, на сегодня всё, все дороги закрыты. Нет! — кричит он, — нет! как же это, я ж тоже слушал эту историю о бабах, меня сейчас просто разорвет, дайте хоть что-нибудь. И тогда старый мудрый тюлень высыпает что-то из своего кармана и говорит: давай, сынок, попробуй вот это, оно тебя вставит. Что это? — пугается сын полка. Порошок, — говорит тюлень. Какой порошок? — переспрашивает сын полка. Стиральный. Давай, сынок, это твой первый стиральный порошок. Сейчас тебя порвет. Сын полка подходит к умывальнику и думает: сейчас меня порвет. И менеджеры смотрят на него, прикрывшись ластами, и думают: о, сейчас его порвет, его порвет. И старый мудрый тюлень-пидарас подталкивает его к умывальнику и нежно шепчет, давай, бэби, давай, сейчас тебя порвет. И вот он наклоняется над умывальником и резко втягивает в себя все, что видит.
И тут его рвет.
И
вот домохозяйка приходит в отдел социальной помощи и думает: ох, — думает, — я одинокая беременная домохозяйка, на что я могу рассчитывать? Ясное дело, мне никто не поможет, я не получу никакой социальной помощи. Кто бы мне ее оказал — эту социальную помощь? Все двери для меня закрыты, и каждый клерк думает лишь, как меня урыть. И тут она видит его. Ох, — думает, — ну да, конечно, разве что этот симпатичный молодой клерк сможет мне помочь. Видно, что система еще не выдавила из него остатки человечности, похоже, в нем еще осталось что-то живое. Может быть, у него тоже есть мама, может быть, она тоже была беременной, ну ясно — она наверняка когда-то была беременной, этим вот недоноском, к нему я и пойду. И она подходит к нему и говорит: ох, сынок, тебя мне сам бог послал. Кто послал? — не понимает клерк. Да-да, сынок, я-то знаю, именно ты мне и нужен. Ведь у тебя тоже есть мама. Мама? — не понимает клерк. Ну да, хорошо, говорит домохозяйка, я тебе как родному скажу — я домохозяйка, одинокая беременная домохозяйка, понимаешь, сынок, и я притащилась сюда не просто так, а за своей социальной помощью, и если ты, недоносок, тут сидишь, то, видимо, тебе и отвечать за социальную помощь одиноким беременным домохозяйкам. А он ей на это и говорит: значит, так, мэм, все понятно, давайте будем решать вашу проблему. Вот, сынок, — говорит она, — тебя мне точно сам бог послал. Мэм, — отвечает он на это, — никто меня никуда не слал, давайте так, мэм, давайте договоримся сразу — никто меня никуда не слал. Ладно? Ладно, — говорит она недовольно. Так что там с моей социальной помощью? Значит, так, — говорит клерк, — с помощью. Давайте будем решать вашу проблему. Давайте, — соглашается она. Давайте, — говорит он. Ну давайте, — не возражает она. Значит, так, — говорит он, — значит, вы — одинокая беременная домохозяйка. Одинокая, сынок, — отвечает она. И вы пришли в наш отдел? — продолжает он. Пришла, сынок, — отвечает она. И вам нужна социальная помощь? — уточняет он на всякий случай. Ес, сынок, ес, — поддакивает она, — социальная помощь. А мы не дадим вам социальной помощи, — говорит он и выходит из кабинета. Фак! — говорит она и выходит за ним.И вот он нервно заходит в сортир. Сука, думает, вот сука, одинокая беременная сука, как же она меня достала, как же они все меня достали своей социальной помощью, просто достали, все эти одинокие беременные домохозяйки. У меня тоже была мама, и она тоже, очевидно, была беременной, ну ясно, что была, раз я сейчас тут сижу с рулоном в руке, ясно, что была беременна, и что — она ходила просить социальной помощи? Да, ходила! И что — ей кто-то дал? Да — дали! И нечего меня теперь доставать своей помощью, тоже мне беременная, — говорит он и начинает мыть руки, — беременная, как будто бы она собирается родить Элвиса Пресли. Сука, где мыло? — он осматривает комнату, — я хотя бы руки помыть могу, сука? Где мыло? Или хотя бы стиральный порошок. И он вдруг вспоминает вчерашний порошок.
И тут его снова рвет.
Каждая домохозяйка хочет стать мамой Элвиса. Социальный статус мамы Элвиса сам по себе дает значительные преимущества. В первую очередь, проблема социальной адаптации. Система пасует перед мамой Элвиса. Домохозяйка приходит в свой кредитный банк и говорит: ок, — говорит она, — я мама Элвиса, где я могу увидеть руководителя департамента по связям с общественностью? Значит, так, сынок, — говорит она начальнику департамента, слушай меня внимательно — я старая одинокая домохозяйка, может, что-то в своей жизни я сделала не так, может, я не слишком вовлечена в борьбу, но черт возьми, сынок, мой Элвис, мой малыш, он знает, что делает, и вот что я вам скажу — такой срани, как в вашем кредитном банке, я давно не видела. А я в своей жизни, до рождения Элвиса, ясное дело, видела столько срани, что ты себе представить не можешь. И с этими словами она оставляет начальника департамента один на один с проблемами самоидентификации. Мама Элвиса приходит на биржу и говорит: ох, — говорит, — и тут то же самое, и тут та же самая срань. Послушайте, — кричит она брокерам и маклерам, вы — сукины дети, я — мама Элвиса, и чтоб я сдохла, если я видела где-нибудь таких лузеров, таких мудозвонов, как вы! Что вы, мэм, — пытаются спасти ситуацию маклеры, — мы вполне нормальные чуваки, мы знаем вашего Элвиса, что за проблема, мэм? Проблема в том, — говорит им мама Элвиса, — что вы мудозвоны, и черт меня возьми, если я сейчас говорю неправду. Просто хотела вам это сказать: вы — мудозвоны, ничего личного.
Элвис приходит для того, чтобы решить проблему с твоей страховкой. Элвис говорит тебе: капитализм неспособен отобрать у нас главное — наше чувство самоорганизации. И солидарности. Моя мама, — говорит Элвис, — простая одинокая домохозяйка, научила меня главному — система всегда держит руку на кране! Система всегда контролирует уровень газа в твоем трубопроводе. В то время как ты борешься за свое выживание, она перекрывает клапаны. В то время как ты пытаешься сделать что-то со своей страховкой, она регулирует силу подачи. В то самое время как ты занимаешься самоорганизацией, система держит свою руку на чертовом кране. И когда она держит одну руку на кране, знаете, что она делает другой рукой? Нет? А вы хотите об этом знать? Да. Наверняка хотите? Да, мы хотим. Скажите: мы хотим знать, что система делает другой рукой, в то время как одной перекрывает нам кран! Мы хотим знать, что система делает другой рукой, в то время как одной перекрывает нам кран! Другой рукой она дрочит!
Мама Элвиса приходит домой, находит посреди комнаты кучу пустых банок из-под пива, находит в ванной самого Элвиса, спящего в теплой воде, находит его кошелек, его ковбойские сапоги, его засранную экологически чистую одежду, всю в крови и кишках молодых менеджеров и рекламных агентов. Ох, Элвис, — говорит она, — мой беззаботный малыш, мой отчаянный Элвис в белой одежде и армейском нижнем белье, мой любимец, солнце моей жизни, что ж ты так нахуячился, Элвис, что ж ты так набрался, что спишь теперь прямо в ванне, прямо в своем армейском нижнем белье. Ох, Элвис, — говорит она, — система борется с нами всеми возможными способами, система знает наши слабые места. Все правильно, Элвис, система — это настоящий однорукий бандит, и пока одну руку она держит на кране, другой рукой она дрочит. Причем дрочит она, Элвис, тебе.
Агент приходит домой к домохозяйке и думает: сучка, — думает он, — сучка, вот она сидит себе дома, закрылась, думает кинуть меня, как же, думает, этот агент, сейчас я его кину, сейчас он у меня выгребет, я хорошо подготовилась, сейчас я его обязательно кину. Только зайду к ней, сразу начнет меня кидать, начнет говорить о социальных службах, о страховке, о мужчинах, начнет грузить меня своими мужчинами, она думает, если я рекламный агент, значит, мне можно рассказывать о своих мужчинах, я знаю этих сучек, я знаю, о чем она будет говорить, о своих мужчинах или о порошке, да-да, точно, о порошке, они все думают о порошке, о стиральном порошке, стиральный порошок — этот кокаин домохозяек, крысиный яд для их мужчин. Она думает, меня легко кинуть, ей насрать, что я уже подвязал с наркотой, что я уже три месяца как чистый. Ей, сучке, на это насрать, сейчас начнет меня грузить своим порошком, своими мужчинами, начнет говорить мне о социальных службах, а то, что я три месяца чистый, — ей насрать, ясно, это вам не стиральный порошок и не социальные службы. Какие уж тут социальные службы, три месяца, ты понимаешь, три месяца, что ты мне втираешь о своем порошке, думаешь лишь, как меня кинуть. Ага, давай, я — сын пилота бомбардировщика, мой отец был пилотом бомбардировщика, чтобы ты знала, так что давай, что у тебя за адрес, курва, где мои очки, где мой кейс, где мои таблетки.