Чтение онлайн

Мои руки сами по себе метнулись к его мешочку. Пальцы коснулись грубой ткани, но не успела я потянуть за шнурок, как Оджин крепко схватил меня за кисть. Выглядел он таким же ошарашенным, какой я себя чувствовала.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Если ты не хочешь отдать улику, – сказала я глухим от напряжения голосом, – то это сделаю я.

Его хватка ослабла, но загорелые пальцы продолжали держать мои бледные кисти.

– Послушай, – тихо проговорил он. – Я знаю командира. Если он считает, что ему известна правда, то ничто не заставит его изменить свое мнение.

Он не поможет тебе спасти твою учительницу. На это способен лишь один человек.

Красный туман у меня в голове постепенно рассеялся. Я умудрилась прошептать:

– Кто?

– Настоящий убийца. Его признание вынудит командира Сона передумать. Или же, – продолжил он, осторожно отпуская мои кисти, – четвертая медсестра. Если она все еще жива, ее показания станут главным свидетельством в этом деле.

Я с удивлением посмотрела на него:

– Какая четвертая медсестра?

– В полицейский участок приходила женщина и поклялась, что ее дочь, учащаяся на медсестру, отправилась в день резни в Хёминсо и так и не вернулась домой.

– Как зовут эту дочь?

– Минджи. Ей всего двенадцать лет. Может, ты знаешь ее?

Сердце глухо стучало у меня в груди, ум лихорадочно работал.

– Нет… Не думаю. – Я мало кого знала из младших медсестер, а если Минджи двенадцать, то скорее всего она еще чхохакый – то есть учится первый год. – И как ты считаешь, что могло с ней случиться…

– Подожди. – Оджин поднял руку, и я замерла на месте, чувствуя, как лицо мне щекочут метелки тростника. Его глаза расширились – он смотрел куда-то поверх моего плеча. – Я что-то слышу.

Я тоже насторожилась. И поначалу услышала лишь хрустящую зимнюю тишину.

А затем уловила звуки быстрых шагов и свистящее дыхание.

Оджин моментально прошел через тростник и выбрался на дорогу, и я последовала за ним. По направлению к нам бежал перепуганный крестьянин, его одежда была в крови, а кожа казалась синей. Одной рукой он зажимал рану в боку, а в другой – держал бумажный свиток. Когда он пробегал мимо нас, Оджин выступил вперед и схватил его за плечо. Мужчина с криком повалился на землю.

– Что случилось? – Не услышав ответа, Оджин сел на корточки перед дрожащим крестьянином и еще раз тихо спросил: – Кто это с тобой сотворил?

– Я… я… – Мужчина сжал губы, пытаясь что-то сказать, но у него не получилось. Но потом все же с трудом выдавил из себя: – Я… я не знаю, ч-что я сделал не так.

– Расскажи мне, – сказал Оджин. – Я могу помочь тебе.

Я подошла ближе к крестьянину и постаралась получше рассмотреть рану.

– Я ыйнё, – успокаивающе сказала я. – Дай мне взглянуть, можно ли остановить кровотечение.

Мужчина посмотрел на меня, и его глаза наполнились слезами, словно ему стало легче от одного моего присутствия.

– Мне заплатили за то, чтобы я развесил их сегодня по всему городу, и сделал это как можно н-н-незаметнее. Я не могу их даже прочитать. – Он, запинаясь, забормотал что-то невнятное, но, когда я села на колени рядом с ним, успокоился и продолжил: – У меня дети некормлены, вот я и согласился. А когда я их расклеивал, на меня набросился солдат, и я убежал из крепости.

Оджин взял у мужчины

листовку и развернул ее. Пока он читал, лицо его становилось все мрачнее.

– Что это? – спросила я, осматривая мужчину. Кожа напротив ребер у него была рассечена до кости каким-то острым лезвием.

– Это такая же листовка, какие расклеивали вчера, – хмуро сказал Оджин. – Наследного принца обвиняют в нескольких убийствах.

Кровь застыла у меня в жилах. Крестьянин ошарашенно распахнул глаза.

– Кто велел тебе это развесить? – спросила я его.

– Не знаю! – пронзительно крикнул он.

– Как этот человек выглядел? – настойчиво расспрашивал его Оджин. – Это был мужчина или женщина? Рост, особые приметы, дай хоть какое-то его описание!

Крестьянин оглянулся через плечо на пустую дорогу.

– Т-теперь ясно, почему они хотели меня убить. Я понятия не имел… понятия не имел, что совершил такое ужасное преступление. О боги, у меня нет времени на разговоры. – Он попытался встать. – Нужно убираться отсюда…

Земля задрожала у нас под ногами. Оджин схватил и меня, и крестьянина и утащил в поле. Я вытянула шею и увидела всадников в темно-красных шляпах с плюмажами, торчащими, словно тигриные уши.

– Королевские стражники, – прошептала я.

Оджин пригнул меня к земле и навис надо мной, грудью прикрывая мою спину, а руками – голову. Он прошипел крестьянину, чтобы тот тоже пригнулся. Но мужчина лишь побледнел, его глаза расширялись и расширялись, пока не стали похожи на две только что выкопанные могилы.

– Да помогут мне небеса, – простонал он, пятясь назад, хотя Оджин и пытался его остановить. – Мне нужно идти.

Он развернулся и заковылял прочь, раздвигая тростник, словно плыл по нему, и все время оборачивался, пока не скрылся из виду. Но я все еще слышала шелест травы под его ногами. На какой-то прекрасное мгновение мне показалось, что он спасется.

А затем раздался громкий стук копыт.

Я прижалась к Оджину, вокруг нас колыхался тростник и воздух, казалось, ревел. Мимо пронеслись всадники, запахло лошадиным потом. Но потом все наконец успокоилось и стук копыт стих вдали.

Я слегка повернула голову и оказалась лицом к лицу с Оджином, и глаза его под темными бровями смотрели пронзительно. Мы обменялись нервными взглядами, а потом он отвел глаза.

Воздух разрезал свист стрелы.

Она вонзилась во что-то живое, и раздался крик. Я вздрогнула всем телом. Крестьянин. Его подстрелили, словно дикого зверя. Крик перешел в мольбы о пощаде, а потом кто-то рявкнул:

– Ты посмел оклеветать наследного принца нашего королевства! Ты опорочил его, а это преступление карается смертью.

– П-п-пожалуйста! Я не знал…

Раздался металлический лязг, и я услышала, как захлестала кровь.

Я готова была закричать от ужаса. Оджин зажал мне рот, спиной я чувствовала быстрое биение его сердца. Он был напуган не меньше моего.

– Закопай труп в холмах! – приказал кому-то солдат. – А ты – найди семью предателя и арестуй их всех. Король поступит с негодяями, как ему будет угодно. А остальные пусть и дальше срывают листовки. Чтоб к ночи ни одной не осталось!