Красная Валькирия
Шрифт:
Совсем было затосковал Аршак, но судьба благоволит отчаянным! В тифлисском борделе случай свел его с прославленным абрагом, к тому же его земляком, Тер-Петросяном, которого подельники называли "Камо". Подельники эти и объяснили юному разбойнику, что на самом деле то, чем он занимается, называется красивым иностранным словом "экспроприация", или просто "экс", и служит на благо всем трудящимся и нуждающимся. Неизвестно, как насчет трудящихся (которых, кстати, правильно было называть "пролетариат"), но, судя по лоснящимся физиономиям и ломившемуся столу "Камо" и его людей, "эксы" явно шли им на пользу. Аршак понравился новым собутыльникам, и они приняли его в свою банду, которая, кстати, тоже называлась красивым русским словом: "большевики". Очевидно, они были очень влиятельные люди, если собирались убить и ограбить самого русского царя! Правда, вскоре
Правда, до дележа царской казны его почему-то не допустили. Зато жизнь абрага стала гораздо вольготнее. Баратов вступил в Красную армию, сменил черкеску на кожаную тужурку и картуз со звездой, "винчестер" на "маузер", и принялся грабить и резать богачей, не опасаясь полиции, жандармов, людей и Божьей Матери. Последней, кстати, как выяснилось из ученых бесед с комиссаром, вообще не было, и Бога - тоже. Богатства, правда, у Аршака не задерживались, но он с легким сердцем расставался с награбленным - он, солдат великой революции, всегда мог взять у "эксплуататоров" столько, сколько потребуется. Для этого Аршак и пошел воевать. А то, что могли убить - так к этому абрагу не привыкать.
Воевал он под Чеминабетом, Байрам-Али, Тахта-базаром. Добывал для Советской власти Туркестан... И добыл. Болел сыпняком и дизентерией, не раз был ранен, контужен, но, кроме коллекции золотых часов и портсигаров и красных командирских кубиков на рукаве, вынес из войны еще кое-что. Допрашивая связанных "басмачей", понемногу начал понимать их певучий и жалобный язык - фарси. А комиссар, длинноволосый Андрейка (туркестанский песок ему пухом!), исключенный из той самой ереванской гимназии за пагубную привычку к табакокурению и азартным играм, немного научил его по-французски. Так что для молодой Страны Советов вчерашний головорез стал ценным кадром и оказался - к собственному изумлению - ни много, ни мало на дипломатической службе.
Однажды вызвал к себе Аршака сам помощник третьего заместителя народного комиссара и поручил ему ответственное партийное задание: доставить в Кабул бывшего турецкого морского министра Джемаль-пашу, который был нужен афганскому эмиру Аммануле как военный советник. Аршак, видимо, вследствие мелкобуржуазного (разбойничьего) прошлого и низкой партийной дисциплины, сначала заметил товарищу помзамнаркоминдела, что проще будет сначала пашу, а потом и эмира прирезать; уж он в Красном Туркестане этому научился. Но высокопоставленный товарищ, выбранив его "тупым инородцем, которому не место в пролетарских органах", пояснил, что эмир Амманула - большевикам друг и союзник, а паша - ценный военспец. Аршак гораздо охотнее бы поставил Джемаль-пашу к стенке, но приказ есть приказ. Пришлось отправляться в Кабул. Турок, правда, пытался по дороге пускать злостную буржуазную агитацию и все спрашивал, откуда Аршак знает персидский язык, кто его учил. На это Аршак ответил: "А вы, пока я его учил, два миллиона моих братьев и сестер убили!", и взялся за рукоятку шашки с таким недвусмысленным видом, что Джемаль-паша больше с расспросами не лез, а когда доехали до Кабула, похоже, даже удивился, что остался жив. Джемаля, правда, товарищи вскорости все же приняли решение кончить, но это уже совсем другая история...
В Кабуле полпред Раскольников, наслышанный о революционных подвигах Баратова, пригласил его к себе и предложил стать постоянным дипкурьером посольства. Аршак согласился. Паек дипкурьеру полагался хороший, платили неплохо, а что дорога опасна - так старый абраг привык относиться к свисту пуль немногим серьезнее, чем к комариному писку: свою все равно не услышишь! К тому же, весь Кабул только и говорил, что у русского "сафир-саиба" жена-красавица, настоящая луноликая Лейли, розоустая Ширин. Занятно было посмотреть на русскую Ширин! Аршак увидел Ларису - и словно на десяток лет назад провалился: те же знойно-туманные черные глаза, тот же взгляд, слишком печальный для красной героини и первой красавицы при эмирском дворе... И даже книжка в руках! Кажется, у Эмине тоже французская книжка
была.Аршак стоял и глазел на Ларису, как влюбленный мальчишка. Сам Раскольников это заметил, и поскольку был не в духе и навеселе, презрел заслуги Аршака перед пролетариатом и обругал нового дипкурьера "ослом". А еще пригрозил свинцовым кулаком и пообещал "убить, если свои наглые зенки пялить, куда не надо, будет". Тогда Аршак открыто глазеть на красавицу перестал: Раскольников, внушал даже его отчаянной душе заметное опасение. Но, встречаясь с Ларисой в тенистом саду посольства или в его длинных коридорах, здоровался с красавицей подчеркнуто официально: "Здравия желаю, товарищ Рейснер!", а сам бросал на жену полпреда быстрые и косые страстные взгляды. Погубят его неуместная пылкость нрава и томные моря женских глаз, непременно погубят!
К тому же угодить Раскольникову у Аршака никак не получалось. А ведь никто другой не был здесь, на афганской границе, больше на своем месте, чем он! Потребовал эмир Амманула у Советской России доставить по договору первый боевой аэроплан. Аршак предупреждал: в горах и на коне заблудиться ничего не стоит, а с неба вообще никаких примет не заметишь! Нет, "умные головы" в наркоминделе и наркомобороне отправили четырехкрылый "Сикорский - XVI" с военпредом Колокольцевым и военлетом Плотниковым "своим ходом". Разумеется, фанерная птица сбилась с пути и, когда подошло к концу горючее, шлепнулась на брюхо еще до афганской границы. Ее седоки оказались в лапах басмаческой банды, главарь которой, бывший царский офицер Юсуп-бек Сайдахметов, был не только заклятым врагом Советской власти, но и разбойником не хуже самого Аршака.
Военлета Плотникова он отпустил, а военпреда Колокольцева басмачи облили остатками керосина из самолетного бака, подожгли и поволокли орущий факел на аркане по степи. "Это ужасно... Вы чуждый цивилизации дикий варвар!
– буркнул английский советник, зажимая нос батистовым платком.
– И, кстати... почему не обоих?" "My dear friend, - ответил Юсуп-бек, - В комиссаров мы должны вселять ужас, а простой служака пусть знает, что, сдавшись, может рассчитывать на пощаду. Большевики будут ослаблены еще до боя! Психология. Вам не доводилось читать Зигмунда Фрейда? Он очень тонко писал о подсознании..."
Так что Фрейд явно препятствовал переброске самолета в Афганистан. И только Аршак Баратов догадался доставить аэроплан в Афганистан в разобранном виде, на лошадях и верблюдах. И двинулся странный караван - через пески Туркестана, пограничный кордон Кушки и хребты Гиндукуша - прямиком на Кабул. Сам Баратов ехал впереди на карабахской лошадке с красивым и нежным именем Ширин. Красива была его лошадь, как сама Ширин - жена шаха, которую безответно любил каменщик Фархад. Сейчас, столетия спустя, история повторялась. Вот только кого любил ставший разбойником бедный каменщик - жену "шаха" Раскольникова или свою первую любовь в ней - он и сам не понимал. Не было времени понимать: смотрел по сторонам зорче орла, зазеваешься - поймаешь пулю. Кругом одни враги Советской власти, а в конвое - всего два эскадрона ЧОН. Усатый военлет Радченко даже ночью не снимал с головы кожаный шлем. Когда Аршак спросил почему, тот ответил, то ли шутя, то ли серьезно: "Это чтоб когда басмачи вас всех перережут, они сразу поняли, что я пилот - и отпустили!"
Пару раз на них наскакивали басмачи Сайдахметова - ЧОНовцам с трудом и не без тяжелых потерь удалось отразить оба наскока. Когда после Кушки в охрану заступили афганские сарбозы в засаленных халатах, мохнатых папахах и с английскими "энфилдами" у седла, наскоки прекратились. "My friend, афганская конница это вам не большевики... с которыми, мы, кстати, тоже не справились, - пояснил возмущенному английскому советнику басмач Сайдахметов, - Сюда бы моих молодцов-улан из четырнадцатого года! Или казачков сотню, а лучше - две! Мои нукеры - вчерашние батраки и землепашцы. Из всех воинских искусств они в совершенстве овладели только одним: устрашающе верещать при нападении. К тому же, они нужны мне живыми!"
И самолет доставили в полпредство, честь по чести, а перед торжественным въездом в Кабул даже перегрузили детали на огромных слонов - для пущей важности! Вокруг носились местные всадники, палили в воздух и отчаянно джигитовали. Аршак, начальник охраны советского полпредства и даже усатый пилот Радченко пытались соревноваться с ними в джигитовке. Войска во вполне европейского вида мундирах шеренгами отгораживали от процессии грязно-разноцветную толпу, с любопытством галдевшую, указывая на пришельцев с севера: "Шурави! Шурави!"