Чтение онлайн

Страна хищных зверей со своей драматической историей, прибежище разбойников с большой дороги. В тринадцатом веке туда бежали войска Вальдемара, разбитые Магнусом Ладулосом в битве под Хува. Долгие годы здесь пролегала Эриксгатан — церемониальная дорога будущих королей. А отдыхали они у Рамундебуда. Там сохранились руины древнего монастыря антонитов. По узким тропинкам шел Улоф Святой к переброшенным через болота и низины мостам, и здесь шведы пытались остановить Кристиана Тирана в битве под Рамундебудом, которую Густав Ваза описал такими словами: «Баня, истопленная для датчан в Тиведене, была воистину жарка».

А человеческие судьбы! Констанция, незаконная дочь Эрика XIV, жила в Боккшёхольме, к югу от Рамундебуда. До тридцатых годов нынешнего века продлился род Ваза, пока не прекратил свое существование вместе с древним стариком в крытой соломой землянке, сохранившейся до сих пор.

Тут несколько горьких одиноких лет прожила Магдалена Руденшёльд. Она попала сюда из блестящего двора Густава III, где была любовницей Армфельта, осужденного на смерть после убийства короля. Когда ее помиловали, она алмазом своего кольца начертала на оконном стекле небольшой господской усадьбы: «О ты, покоящийся под белой крышкой гроба природы…»

В Тиведене был и король — трагический продукт нищеты и угнетения. В 1653 году тиведенские крестьяне подняли восстание против непомерных налогов и неурожаев, превративших их родину в «нищую Швецию», разорившую самое себя из-за добровольно взятой роли великой державы. Закрома опустели, бочки рассохлись. Толпы людей, бледных, с красными глазами, бродили по лесам в поисках корней, шелухи и коры, малопригодных для пищи. Их вожаком и самозванным королем был Улоф из Эльйосена. У него была не держава и скипетр, а «утренняя звезда» [3] — страшное оружие, называемое также «молот, забивающий гвозди». Улоф дошел до Стокгольма. Но не с триумфом вошел король Улоф во дворец, а был повешен. Его провезли через весь город, а «утреннюю звезду» с жестокой издевкой несли перед ним, пародируя королевское триумфальное шествие.

Нищета и нужда были уделом не только простого люда. Еще при жизни Улофа через Тиведен проезжал английский посол при дворе королевы Кристины. В своем дневнике он описывает священника в Рамундебуде, умолявшего перевести его оттуда, потому что его навещали «звери о двух и о четырех ногах; разбойники обкрадывали его; волки и медведи съели часть его домашнего скота, а другую часть он был вынужден продать, чтобы добыть зерна для хлеба».

Жалобы священника были обоснованны. Помимо разбойников и прочих преступников тиведенские леса опустошались волками и медведями еще и в девятнадцатом веке. Последний волк был убит в 1867 году, а последний медведь — на несколько лет раньше.

Я много прочитал всякого о Тиведене. Все это поразило меня, и мне захотелось узнать еще больше, окунувшись в темно-зеленое лесное море. В нем я никогда не был, хотя и родился неподалеку, в старом поместье в Вибю, к югу от Эребру. В детстве Эребру обеспечивал мне более естественный способ получения школьного образования, чем Аскерсунд и лесные просторы вокруг него. Вот почему на «сафари в диких местах» я возлагал большие надежды. Длительные прогулки, вернее, блуждания по лесу, книги по вечерам, отдых и покой. Может быть, рыбалка на Вэттэрне. Небольшие эксперименты на кухне…

Я расположился на камне у дорожки возле берега и стал смотреть на красные лилии. Был жаркий июньский день, необычайно жаркий для этого времени года — благодаря столь желанному высокому давлению, установившемуся над нэрковской равниной. Как обычно, я встал рано. Выпил чашечку кофе на каменных ступеньках, долго сидел и рассматривал летний луг перед одноэтажным домиком из темно-красных продольных брусьев с черными связками и железным бергслагенским крестом. Мой хозяин не заразился традиционной дачной истерией и не стал подстригать траву возле дома. Не знаю, от чего это зависит, но многие люди изматывают себя, волоча бензокосилку или вручную выщипывая траву, чтобы иметь ухоженный газон наподобие того, который бывает в городских парках, даже если их дача находится в большом лесу или на каменистом острове в шхерах, вместо того чтобы позволить летнему лугу радовать глаз и душу последовательной сменой своей растительности. Что это? Наша германская страсть к порядку преследует нас, или мы просто пытаемся заклинать природу, держать ее на расстоянии и противостоять скрытым, тайным силам?

Помыв посуду после завтрака, я собирался поехать в Аскерсунд за покупками, потому что даже если о внешнем виде дома и окрестностей можно было не беспокоиться и сохранять с пиететом и кухня оказалась полностью современной (с холодильником, морозильником и электроплитой), но полки и камеры зияли пустотой. Я приехал накануне вечером и захватил с собой лишь самое необходимое. Сейчас мне предстояло сделать запасы на ближайшие недели,

чтобы тратить минимум времени потом. По дороге в магазины Аскерсунда я увидел выведенную черным и желтым вывеску: «Фагертэрн». Импульсивно я свернул на узкую дорогу, покрытую гравием, вспомнив красные лилии далекой поры, запах багульника, и почувствовал ветерок при съезде с холмов. Но, сидя за рулем своей старой машины, я не имел ни малейшего предчувствия, что это изменит мои летние планы, что я буду втянут в хаотический смертоносный вихрь. Иначе я бы тут же остановился, развернул машину и продолжил свой путь к булыжной площади перед ратушей Аскерсунда. Так, по крайней мере, мне кажется сейчас.

Сидя на берегу, я услышал за спиной смех и крики. Я обернулся, но большая каменная глыба скрывала идущих. Они, по крайней мере, были без транзистора. И на том спасибо. Наслаждаться природой, одиночеством и тишиной в Тиведене надо не у Фагертэрна.

Голоса послышались отчетливее, и на дорожке появилась цепочка людей с корзинами в руках и одеялами под мышками. Первым шел высокий и крепкий седой мужчина лет шестидесяти, наряженный в джинсы и рубашку навыпуск в огромных цветах. Я говорю «наряженный», потому что легкое одеяние как-то не соответствовало его фигуре, казалось, что ему больше подходит отглаженный костюм, белая рубашка и галстук; он мог сойти и за генерала, только что спрятавшего военный костюм за камнем, чтобы, переодевшись, инспектировать тыл врага. Может быть, я и ошибался, да и какое мне дело, как одеваются туристы-энтузиасты, приехавшие смотреть фагертэрнские лилии. За ним шла женщина того же возраста. Жена? В блузке и юбке, хорошо ухоженная, с небольшим жемчужным ожерельем на шее, она скорее производила впечатление дамы, направляющейся не на прогулку по дикому лесу, а к торговым залам Эстермальма, где выбирают маринованную лососину и французских устриц. На ней, правда, не было туфель на высоком каблуке. Элегантными прыжками пантеры пробиралась она меж камней и по скользким корням. Рядом шла девушка в джинсах и маечке, с надписью, которую мне не удалось прочитать: что-то по-английски, под флагом. Молодое открытое лицо, загорелое, по-летнему свежее, широкая улыбка. Длинные распущенные светлые волосы. Очевидно, их дочь. А сзади — пара средних лет, которую я не разглядел. Не желая показаться любопытным, я вновь повернулся к воде и подумал о седовласом в цветастой рубашке. В его внешности было что-то знакомое: волевое лицо с резкими чертами, лицо человека, привыкшего принимать решения и отдавать приказы. Он был похож на римского полководца и шерифа с Дикого Запада одновременно.

— Никаких красных лилий здесь нет, Густав. Они еще не распустились. Я же говорила утром. Нечего было придумывать ланч среди комаров и муравьев.

Недовольный голос раздался сзади. Вся эта маленькая группа остановилась. «Жена, — подумал я. — Хорошо ухоженная эстермальмская тетушка, не способная на прогулку по пересеченной местности. „НК“ [4] — куда более естественная цель ее вылазок».

— Какого черта, Улла, — ответил грубый голос. — Надо научиться терпеть муравьев. Не правда ли, Андерс? В политике куда хуже. Там есть и змеи, и волки. И даже волчата, а? — И клокочущий смех раздался над озером.

— Но посмотрите! — прервал его девичий голос. — Вот же они! Какие прекрасные.

Краем глаза я наблюдал за тем, как они, поставив свои корзины, начали стелить одеяла. Стало ясно, что покой мой окончился.

— Я читал, что им грозит уничтожение, — снимая пиджак, сказал мужчина, который был не Густавом. — Будто какой-то грибок напал на них. От картошки, которую туристы моют в озере, готовя еду, — он говорил голосом наставника. Может, учитель-отпускник?

— Черт возьми, что только цивилизация не приносит с собой, — раздался грубый, смеющийся голос Густава. — Только картошке следует найти иное применение. Что скажете, дорогие друзья? А вот если мы эту маленькую фляжку бросим в озеро, лилии явно будут лучше расти.

— Жаль этих несчастных, — сказал тот, что был учителем. — Раз уж мы все это притащили из дому, то не тащить же обратно. К тому же это тяжело.

— Ну что же, пожалуй, — недовольно заметила женщина, которую он назвал Уллой. — Конечно, машину, как обычно, поведу я. Но должна сказать, что спиртное к ланчу в летнюю пору мне всегда казалось лишним.

— Слишком многое тебе кажется лишним, — резко ответил ей Густав. — Тебе бы только чертыхаться. Я еще никогда не видел полицейских патрулей на этих гравиевых дорогах.