Коварная красота
Шрифт:
— Такой была и ты. — Он все-таки поцеловал ее в щеку. — И осталась до сих пор.
— Негодяй.
Дония оттолкнула его, и в ее ладони вспыхнула жгучая боль.
На его плече, которого она коснулась, образовалась ледяная корка. Кинан тронул ее рукой, и лед треснул, начал таять.
— Только потому, что Бейра убила моего отца.
Он дошел с ней до переулка, перегороженного шлагбаумом. Всю дорогу Дония молчала, не желая поддерживать разговор даже из вежливости. Знала бы она, как его до сих пор мучает ее презрение.
Кинан
— Ты виделась с Бейрой.
Она не ответила. Это не был вопрос.
— Чего она хотела?
Дония обошла его и направилась к железнодорожной станции.
— Ничего такого, с чем я бы не справилась.
Она что-то скрывала. Кинан увидел, как напряглось ее лицо, услышал, как сбилось на миг дыхание. Он догнал ее.
— Просто так она не зашла бы тебя проведать. И вряд ли ты ей обрадовалась.
— Тебе я тоже не рада. Но как-то терплю.
Дония остановилась, тяжело дыша, прислонилась к стене почерневшего от копоти домишки возле железнодорожной станции, закрыла глаза. Саша тут же растянулся у ее ног.
Когда-то она была смертной, поэтому, находясь рядом с железом, не испытывала таких страданий, как большинство фэйри. Но и ей приходилось нелегко. Волк, по счастью, к железу был невосприимчив, иначе она бы сюда не подошла.
Стражники не приближались к ним, но должны были страдать куда сильней. Кинан знаком велел им отойти еще дальше.
— Дония… — Он хотел взять ее за руку, но вовремя остановился. Его прикосновение было для нее страшней железа. Поэтому он уперся ладонями в стену, разрисованную граффити, по обе стороны от нее, чтобы не могла сбежать. — Зачем ты сюда идешь?
— Напомнить себе о том, что потеряла. — Она открыла глаза, встретилась с ним взглядом. — Напомнить себе, что тебе нельзя верить.
Невыносимо. Этот обвиняющий взгляд, этот спор, которому нет конца.
Он поморщился.
— Я не лгал тебе.
— Но и правды не говорил.
Она снова закрыла глаза. Некоторое время оба молчали. В крохотном пространстве между ними смешивались два дыхания — ее леденящее, его обжигающее, — паром вздымаясь к небесам.
— Уйди, Кинан, — сказала она наконец. — Сегодня ты нравишься мне не больше, чем вчера, и позавчера, и…
Он перебил:
— А ты мне нравишься по-прежнему. Вот ведь беда… Я по-прежнему по тебе скучаю. Мы оба одиноки, Дон. — Он понизил голос, стараясь скрыть, как сильно это его терзает. — И мне тебя недостает.
Она не ответила. Даже глаз не открыла.
Ее любовь умерла, подумал Кинан. Много лет назад. Все могло быть иначе, но… Он покачал головой. Дония оказалась не той. И никогда не будет ему принадлежать. Нужно думать об Айслинн, которую еще предстоит завоевать, а не о девушке, которую он любил и потерял.
Он вздохнул.
— Может, скажешь все-таки, чего хотела Бейра?
Дония, не открывая глаз, приблизила к нему лицо, и его губ коснулось холодное дыхание.
— Того же, что и ты: чтобы я повиновалась.
Он отступил на несколько шагов.
— Проклятье. Дония,
я вовсе не…— Довольно. Уймись. — Она оттолкнулась от стены, выпрямилась. — Бейра хотела, чтобы я убедила Айслинн не доверять тебе. Так, небольшой профилактический разговор на случай, если я забыла свои обязанности.
И все-таки она что-то скрывала. По столь мелкому поводу Бейра не пришла бы к ней. Рябинник Эван сказал Кинану, что Дония после ее ухода выглядела напуганной.
Но что ее испугало, она не скажет, потому что не доверяет ему. Да и есть ли у нее причины доверять?
— Пожалуйста, — ее голос дрогнул, — не сейчас! Оставь меня сегодня в покое.
И Дония зашагала к станции, превозмогая боль от близости железа. Он не мог ее остановить и помочь ничем не мог. Просто смотрел вслед, пока она не свернула за ограду и не скрылась из глаз.
Ближе к ночи Дония успокоилась. Но пребывание на станции утомило ее так, что возле фонтана на Ивовой аллее, в квартале от дома Айслинн, она решила передохнуть. Саше сидеть не хотелось, и она отпустила его побегать.
Воды фонтана искрились под ярким светом фонарей, деревья отбрасывали лиловые тени. Какой-то старик играл неподалеку на саксофоне для собственного удовольствия. Дония выбрала скамейку в тени, вытянула ноги. Слушала саксофониста и вновь думала о своем.
Из разговоров с волшебным народом удалось понять лишь одно: говорить никто не желает. Ни зимние фэйри Бейры, ни темные Айриэла. Лишь некоторые признались, что заходить в парк сегодня их не тянуло. Нежелание отвечать само по себе было ответом: без приказа или попустительства Бейры дело не обошлось.
Похоже, Бейра считала новую девушку особенной.
Саксофонист доиграл мелодию и завел другую, печальную. Дония села поудобнее, расслабилась, наслаждаясь одиночеством и лелея мимолетную иллюзию принадлежности к человеческому роду. Никогда ей уже не стать человеком. Никогда не вернуться в этот мир. Когда Дония думала о том, чем поступилась ради Кинана, она до сих пор испытывала боль. Когда посох возьмет следующая девушка, она так и останется фэйри — но без вассальной верности одному из волшебных дворов, без всякой ответственности, свободной от всех и вся.
А ей хотелось… принадлежать кому-то. Прежде она считала, что принадлежит Кинану. Однажды Кинан сводил ее на концерт своих друзей — она еще не знала, кто он такой. Даже купил ей платье, короткое, украшенное бисерными подвесками, раскачивавшимися во время танца. Как же она танцевала в тот вечер!
Музыка была потрясающая — ничего подобного ей слышать прежде не приходилось. Трое высоких худых парней играли на духовых, сливаясь с ними в экстазе; девушка негромко пела, голосом и телом обещая слушателям всю себя. Четвертый музыкант, неказистый толстячок, ласкал клавиши фортепиано, словно женщину. Как они играли, эти боги! Инструменты казались живыми в их руках, музыка — голосом самой страсти. Прекрасней не было ничего на свете. Ничего, кроме танцев с Кинаном. Не было и не будет…