Костяной капеллан
Шрифт:
– Что такое? – спросил я.
– Как же так, ты – и ёбаный капеллан?
– Я произнёс клятву. Принял обет.
– И всё, что ли?
– А что ещё надо-то?
Служение нашей Госпоже Вековечных Горестей не подразумевало учения и знания священных книг. Она – не богиня учёных мудрецов, мистиков, торговцев или политиков. Она – солдатская богиня, а большинство солдат и читать-то толком не умеет. Забавно, многие ведь считают, будто у солдат есть какой-то бог войны. Ну да, хрен там есть. У рыцарей-то, понятно, есть такой бог. У настоящих рыцарей, то есть не у жуликов вроде нашего сэра Эланда. У них есть свой железный бог славы и воинской доблести, с длинной пикой в руке и верхом на могучем звере. Ну а нам, простым солдатам, не нужно славы или почестей. Нам бы только не сдохнуть, хотя бы сегодня. Это-то и дарует наша Госпожа, если повезёт и если биться храбро.
Йохан встряхнулся, брызги с его волос смешались с дождём.
– Но почему?
Я опять пожал плечами.
– А почему нет-то? В отряде нужен был капеллан, раз уж наш поймал как-то стрелу в горло на переправе. Что капеллан делает? Выслушивает людей. Ведёт за собой отряд. Это и я могу.
– Да тебе же плевать на людей, – возразил Йохан, шагнув ко мне. – И всегда, чёрт возьми, было плевать!
– А кто сказал, что тебе когда-то было не плевать? – ответил я. – Выслушивай и веди, сказал командир. А чтобы не плевать, такого он не говорил.
Йохан расхохотался с такой силой, что из левой ноздри у него вылетела сопля.
– Едрёна монахиня, Томас, ты – и ёбаный капеллан!
– Ну да, – ответил я. – Я – капеллан.
Тогда он взглянул на меня, почуяв, что тон мой сменился. Я на братца не сердился, но у него едва не вырвалось нечто такое, чего я не вынес бы. И по нему было видать, что он и сам это знает. Йохан смахнул с лица намокшие пряди и без единого слова ввалился в трактир. Когда он ушёл, я позволил себе минуту отдыха, стоя в дверях и просто вдыхая дождевую свежесть. Но за Йоханом нужно было приглядывать. Я дал ему пару минут форы и проследовал за ним в общую комнату. Парни уже почти все пробудились, и его, и мои, а между ними посреди комнаты отчётливо просматривалась разделяющая черта, отчего мне стало не по себе. Я шагнул прямо в этот пустой промежуток между двух отрядов и встал спиной к стене, чтобы видеть и одних и других. Йохан, как я заметил, сидел со своими, обсыхая на полу.
– Значится так, – сказал я. – Слушайте меня, ребятки. Для тех, кто не знает, – звать меня Томас Благ. Я старший брат Йохана и капеллан Госпожи нашей, – тут я приумолк на время, чтобы сказанное дошло до двух или трёх парней Йохана, которые слишком были пьяны или тупы, чтобы понять это ещё вечером. – Войне конец. Мы победили, хотя так вроде и не скажешь. Мы победили, а теперь мы – ничто, кучка никому не нужного сброда. Так вот, я скажу – на хрен так жить! – я вновь приумолк, глядя на кивки и слушая одобрительное хмыканье с обеих сторон. Со своим отрядом я сей вопрос ещё не обсуждал, но теперь самое время. Как по мне, пусть послушают все вместе. Полк распадётся в этом городке, как уже писалось. Большая часть хотела бы вернуться к своей довоенной жизни, точнее, тому, что от неё уцелело, но мне нужно удержать свой отряд при себе. Свой, а также Йохана, если, конечно, удастся. – В трёх-четырёх переходах к северу отсюда лежит Эллинбург. Мы там выросли – я, Йохан, и Лука Жирный, и Котелок. У меня в Эллинбурге дело, и довольно прибыльное. Неплохие денежки можно заработать. Видит Госпожа, что армии вы больше не требуетесь, зато требуетесь мне. Я не из благородных, чтобы нос задирать почём зря, капелланом тоже был не всегда. Это армия меня таким сделала, а так мы с вами из одного теста. Батька мой был каменщиком, а я ходил у него в подмастерьях. Так оно и шло, покуда я не решил, что хватит мне гнуть спину, таская кирпичи для богатых домов. У тех, кто пойдёт со мной в Эллинбург, будет там работа, еда в брюхе и деньги в карманах. Складно ли звучит, ребята?
По всей комнате одобрительно закивали – все, кроме сэра Эланда. Он, как я заметил, лишь следил за мной, прищурившись, своим скользким взглядом. Было бы правильно уже тогда его прикончить. Но я, пересилив себя, выкинул его из головы и продолжал:
– Вот и славно. Жду всех: и свой отряд, и своего брата. Будете со мной – порадуете Госпожу нашу, ну и меня заодно. Ну а нет, так на нет и суда нет, дверь открыта, а дорогу на юг вы знаете. Вот и катитесь.
К двери не двинулся никто. В итоге это давало мне в распоряжение человек двадцать или около того. Отчасти мне хотелось, чтобы сэр Эланд взвалил на себя свой краденый щит да ускакал ко всем чертям на своем краденом жеребце, но он лишь сидел, глядя на меня, с утренней кружкой пива в руке. Я кивнул.
– Ладно. Выпейте, сходите по нужде да готовьтесь в дорогу – через час выступаем.
Глава четвёртая
В Эллинбург мы въехали
через три дня, на закате. Йохан – по правую руку от меня на своём сухопаром чалом мерине, Анна Кровавая – по левую на своей серой кобыле и сэр Эланд – позади на краденом боевом коне, а за нами – вереницей девятнадцать пеших. Когда мы приблизились к городским стенам со стороны южных ворот, стража подозрительно на нас покосилась, но поди-ка откажи солдатам, что воротились с войны. А особенно если во главе у них – капеллан в сутане. Топот конских копыт гулко разнёсся по проходу в проездной башне, а затем, миновав ворота, оказались мы в самом городе.В ноздри мне, будто кулак в морду, шибанул запах. Эллинбург – город промышленный, и нет в нём числа сыромятням, плавильням и кузницам. Берег речки, что ограничивает город с востока, облепили мануфактуры и превратили её своими сбросами в загаженную клоаку. Я здесь вырос, и всё же за три года войны запах этот успел благополучно забыть. Чтобы успокоить свою кобылу, я потрепал её по гладкой вороной шее. Кобылу эту в своё время пожаловал мне лично сам командир, когда я принял жреческий сан. Лошадь была деревенская, и, очевидно, непривычные шумы и запахи её тревожили.
Через плечо оглянулся я на отряд. Лука Жирный весь расплылся в улыбке, а Котелок таращил глаза на пол-лица, упиваясь знакомыми видами. Двое или трое из остальных парней слегка позеленели, а какой-то из Йохановых селян так и вовсе, согнувшись, блевал в канаву. Я усмехнулся.
– Добро пожаловать в Старого Смердюка! Добро пожаловать в Эллинбург!
Парни по большей части были не слишком рады прибытию. Мы с Йоханом, Лука Жирный и Котелок – мы были дома. Остальные же, похоже, ощущали себя если не в самом дерьмовом из мест, то во втором по своей дерьмовости. Худшим из худших, конечно, был Абингон. Абингон прошли мы вместе, он-то и скрепил наши узы. Сделал нас единым целым. Люди, вместе прошедшие адское пекло, обычно по возможности держатся друг друга. Может, овцеводы да свинопасы и покинули полк, но эти ребята сделаны из правильного теста, раз удержались вместе под сумасбродным командованием Йохана или под моей карающей справедливостью, эти через что угодно пройдут заодно. По крайней мере, так я надеялся.
Мы выехали из-под длинной тени стен, и я как следует осмотрелся. Чем больше я видел, тем меньше мне верилось, что тётушка Энейд последние три года держала дело под наблюдением. Эллинбург никогда не отличался красотой, что правда, то правда. Столицей он не был, и великолепных зданий было в нём немного. Не было здесь ни дворцов, ни большой библиотеки, ни театра, ни академии чародеев, ничего из того, что якобы видел сэр Эланд в Даннсбурге. Если он там вообще был. В то же время, до войны Эллинбург процветал. Был здесь блистающий роскошью Великий храм всех богов на вершине холма, венчающего Торговый ряд, и он, по крайней мере, никуда не делся, а вот половина лавок была заколочена, многие окна разбиты, а улицы – усыпаны грудами гниющего мусора. На этих улицах полным-полно было побирушек, намного больше, чем следует, – они выставляли напоказ обрубки недостающих конечностей или перевязанные глаза перед равнодушными прохожими. И слишком многие из этих калек походили на ветеранов войны, отчего становилось не по себе.
Мы свернули с главной улицы и направились вниз, к Вонищу – беспорядочному скоплению трущоб вблизи от реки и сыромятен. Это и был наш околоток, это был дом, и нарекли его как нельзя более метко. Облако гнилостной вони, в которое мы въехали, было словно живым существом, назойливым и гнусным.
И всё же там, внизу, тоже когда-то теплилась жизнь. Узкие проулки между тесно жмущимися друг к другу хижинами когда-то жили: драили ступени крыльца женщины, гонялись друг за другом и с визгом плескались в канавах чумазые ребятишки. Теперь же ни души было не видать, а если кто нам и попадался, то чуть не замертво падал от голода. На улицах пахло горем и отчаянием. Казалось, на каждой четвёртой из дверей дешёвой и выцветшей белой краской вывел кто-то чумную отметину.
– Ради Госпожи, Томас, – произнёс рядом со мной Йохан. – Что случилось, чёрт побери?
Я зажмурился и тут же представил улицы Абингона, объятые пламенем, больных и некормленых людей, которых оторвали от родного дома и поставили под копьё. Вспомнились мне кучи трупов, которые лопатами сгребали в братские могилы солдаты с перевязанными ртами и глазами, ослепшими от увиденного ужаса.
– Они и её с собой привезли, – это я сказал про ветеранов, побирающихся у городских ворот. – За ними, ранеными и увечными, до дома проследовала и чума, покуда Госпожа наша обратила свой лик на юг.