Чтение онлайн

— Не читай мне наставлений о той битве, — ответила Аста.

— Из семей, что живут у фьорда, в каждой потеряли отца, сына или брата, — добавил Старый Свен.

— Я одного не понимаю, — обратилась к священнику Сольвейг. — Разве может Белый Христос ступать по крови? Ты твердишь, что он — Владыка Мира, но король Олаф и его войско размахивали боевыми топорами. Как же можно прощать и мстить одновременно?

Петер, молодой священник, с жалостью улыбнулся Сольвейг:

— Мы прощаем тех, кто желает креститься; упорствующих же надлежит сокрушать.

В разговор

вступила Аста:

— Семьи многих наших соседей были крещены, но это не мешает им поклоняться Одину и другим богам.

Священник покачал головой:

— Я буду молиться за вас. А потом навещу снова.

Как-то раз Блубба спросил Сольвейг, почему ее отец покинул их и уплыл, и Сольвейг ответила:

— Он ушел, потому что пообещал. Он выполнил клятву.

Блубба нахмурился.

— Он сказал Харальду Сигурдссону, что последует за ним. Ты помнишь Харальда?

— Почти нет.

— Он был даже выше, чем отец.

— Это я помню.

— Он громко говорил и громко смеялся.

— Да, я не забыл.

— Когда они с отцом сражались в битве при Стикластадире, ему было пятнадцать, а тебе — всего четыре. — Сольвейг жестом пригласила Блуббу присесть рядом. — Он, Харальд, был рожден, чтобы повелевать. Можешь не сомневаться, что они с отцом вернутся, чтобы отомстить за смерть короля Олафа.

— Когда? — вопросил Блубба.

— А знаешь ли ты, — продолжала Сольвейг, — когда Харальду было всего три, он сказал своему сводному брату, королю Олафу, что больше всего на свете хочет получить боевые корабли. Не еду, не игрушки, не оружие. Боевые корабли!

— Я бы хотел, чтобы Хальфдан вернулся, — заявил Блубба.

Сольвейг шумно сглотнула. И спросила:

— А ты? Что бы ты выбрал? Чего ты хочешь больше всего на свете?

Блубба вдумчиво глядел на сестру.

— Ну?

— Раньше ты была счастлива, — промолвил Блубба. — Ты улыбалась… смеялась… Я хочу… я хочу, чтобы все у тебя стало по-прежнему.

— О, Блубба! — воскликнула Сольвейг. Слезы подступили у нее к горлу; она рывком прижала мальчика к себе, похлопала его по спине и шмыгнула носом.

Не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о том, что сказал ее отец. И о том, чего он не сказал. Каждый день Сольвейг гадала, где он ныне, сомневалась, сможет ли пройти по его следу и найти его.

Сольвейг никогда не уходила далеко от дома, разве что бывала на ярмарке в Трондхейме, да и туда путешествовала вместе со взрослыми. Но дом — это уже не дом. Да, здесь тепло и сытно, но столько боли теперь тут, столько грусти.

«Даже если и волки, — подумала она. — Даже это будет лучше».

Шило вгрызалось в овальную поверхность кости, когда Сольвейг чертила на ней руны: «СОЛЬВЕЙГ СИЛЬНАЯ, КАК СОЛНЦЕ, ПОСЛЕДОВАЛА…»

— Сольвейг! — резко одернула ее Аста. — Когда это прекратится? Ты словно по черепу мне скребешь. Перестань, а то этот скрежет и царапанье меня с ума сведут.

Сольвейг остановила работу.

— Или занимайся этим снаружи. Дни ведь уже стали длиннее.

«Слава богам, — подумала Сольвейг. —

Слава Одину, Фрейе, Тору и всем прочим моим богам. Слава даже этому Белому Христу. Да, дни становятся длиннее.

Моя зима уже на исходе. Начался ледоход».

Утром накануне отъезда Сольвейг сообщила Асте, что в их двери стучит весна.

— Погода обманчива, — отозвалась та.

— Неужели ты не чувствуешь?

— И я бы на твоем месте поменьше об этом думала, — предостерегла ее мачеха. — Не то других мыслей в твоей голове совсем не останется.

А затем Сольвейг, чувствуя весну в воздухе, жизнерадостно объявила, что давно пора почистить маленький навес над причалом:

— И раз уж отца здесь нет, то я сделаю это за него.

— Как тебе угодно, — сухо ответствовала Аста.

Итак, мачеха ничего не заподозрила, когда Сольвейг трижды за день — по пятьсот шагов туда и обратно — спустилась к причалу. Но всякий раз, когда девушка отправлялась туда, она прихватывала с собой то, что хотела взять с собой в дорогу: еду, небольшую кадушку пресной воды, одежду, инструменты для резьбы, точильный камень и мешочек с костями. Все это Сольвейг сложила в перевернутую лодку, в которую отец складывал весла, ковш, которым вычерпывал воду во время плаваний, сети, лесу, грузила, поплавки и прочие снасти.

В первый заход она и правда принялась за чистку навеса, чтобы успокоить укоры совести. Но вскоре, однако, Сольвейг оставила это занятие. Спустившись к причалу в третий раз, она проверила оснастку лодки, что стояла у воды. Опустившись на одно колено, девушка ткнула веслом в корку льда. Хрустальные иглы были не толще ногтя и тут же поддались.

Сердце Сольвейг бешено застучало, и кровь ее запела.

Перед последним походом к дому она пробралась к семейному кладбищу. У дальнего его склона яростные барашки волн бились о скалы.

Сольвейг бродила среди могил. Родители матери, ее же бабушка и дедушка, прадед и прабабка… Она никого из них не знала. Дойдя до места, где покоилась ее мать, девушка опустилась на колени в мокрой траве.

— Ссс… — свистел северный ветер. — Ссс-ссссс…

Сольвейг положила правую руку на сердце.

— Я боюсь, — сказала она матери. — Я никогда еще не была так напугана. Но никогда и не чувствовала такой уверенности в том, что мне нужно сделать. Мама, о мамочка, мой путь может привести меня к отцу — или я окажусь там же, где ты сейчас.

Пора цветов еще не настала: не появились еще бледные акониты, не закивали головками подснежники. Но Сольвейг, поблуждав по склону, набрала горсть мелкой белой гальки и старательно разложила у покосившегося могильного камня: тут в виде снежинки, здесь словно пролитые слезы, а там — россыпь белоснежных лепестков. Закончив, девушка поднялась на ноги и заспешила назад к хутору.

Вечером Сольвейг охватило беспокойство, и становилось оно все сильней. Девушка не чувствовала голода, и сон бежал от нее. Она твердила себе, что нужно подождать до рассвета, но потом вдруг испугалась, что уснет мертвым сном перед самой зарей.