Костры ночных Карпат
Шрифт:
— Вперёд, вперёд, сынки! — машет своей неизменной тростью генерал Павел Семёнович Рыбалко. И мы, слитые воедино с могучей машиной, рвёмся вперёд.
Потом был тот памятный бой, где я понял, что мы, парни из разных концов страны, слиты не только со своим танком, но и крепко спаяны между собой.
На колонну автомобилей, следовавших за нашей танковой ротой, напали притаившиеся в роще фашисты.
— Братишки! Помощь нужна, — барабаня по броне рукояткой пистолета, крикнул пехотный лейтенант.
Я убрал обороты двигателя, чтобы танк не так качало на выбоинах дороги, а младший лейтенант Лой один за другим расстрелял из пушки три вражеских бронетранспортёра. Едва успели
Потом были перегороженные бетонными стенами улицы Берлина, стремительный марш на помощь восставшей против фашистской тирании Праге…»
Напишет эти строчки И. А. Румянцев, Герой Социалистического Труда, слесарь-лекальщик одного из новосибирских заводов, в огненные годы — механик-водитель того самого танка, которым командовал Лой. Прочитав его рассказ, Иосиф Дмитриевич поспешит на почту, чтобы пригласить в гости боевого друга, с которым он потерял связь сразу после войны.
Но всё это будет много лет спустя. А в конце сорок пятого Иосиф вернулся в родное Закарпатье и узнал о том, что пережили и перенесли его отец, брат и все товарищи по разведгруппе. Теперь они строили в Карпатах счастливую новую жизнь. Иосиф Лой стал рядом. Он сменил форму офицера на форменную одежду лесничего и навсегда связал свою судьбу с карпатскими лесами…
Уже многие годы руководит Иосиф Дмитриевич Вучковским лесничеством. В усадьбе порядок, как в танковых частях. И молодой плодовый сад, и пасека, и кролеферма — забота лесничего. Ну, а знаменитые вучковские леса — это особый разговор. В хозяйстве почти восемь тысяч гектаров насаждений и наибольшая в районе насыщенность охотничьей фауной. Есть здесь и питомники, и дендрарий, и форелевое хозяйство. А вучковское школьное лесничество! Оно — лучшее в области. Им тоже бессменно руководит Лой. Он — заслуженный лесовод УССР, неоднократный участник выставок в Киеве и Москве.
Но о лесных делах Иосифа Лоя знают многие. А все эти годы мало кто знал о Лое — советском зенитчике и танкисте, а тем более о Лое как бойце незримого фронта. А когда стало известно о его разведгруппе, он скромно ответил: «Да что я, вот другие — те даже по тюрьмам сидели. Напишите о них!»
Таков Иосиф Дмитриевич Лой — коммунист, патриот, человек.
С лесом связал свою жизнь и его брат Иван. Мы встретились с ним в Ужгороде. Иван Дмитриевич многие годы трудится в объединении «Закарпатлес». Он — старший экономист. В советские годы, как и брат, получил специальное образование. Иван Дмитриевич поведал нам многое о деятельности группы.
…Так же весело бежит с перевала к полноводной Тисе неутомимая Рика. И стоит на берегу новая хата Федора Поповича. За его плечами — и борьба на незримом фронте, и тяжкие испытания, и радостные годы новой жизни. Почти полвека отдал лесу Федор Иванович. Ушёл на заслуженный отдых, однако с родным лесом не может расстаться. Ходит туда с внуком, учит его разгадывать лесные тайны. А сын его работает преподавателем медучилища в Межгорье. Кстати, помещается оно в том же самом здании, где когда-то была жандармерия и откуда совершил побег Федор Попович — советский разведчик Голубь.
Не изменил карпатскому лесу и Федор Хмиль. Живёт он по-прежнему в присёлке Лопушном. Крытая дранкой хата стоит там же, у истоков Рики. После войны Хмиль многие годы работал лесником. Теперь он на пенсии.
Своим закарпатским друзьям часто пишет старший лейтенант Орлов — А. М. Панкратенков.
Он верит, что все они соберутся вместе в тех местах, где прошла их тревожная молодость.…Тропы смельчаков. В трудные годы хортистского режима вели они через нехоженные чащи, через безлесые полонинские вершины, через фашистские кордоны в Страну Советов. Уже выросли новые леса на берегах Рики, на крутых склонах у «Морского ока». А от бывших хортистских нор, от пресловутой линии Арпада остались только развалины.
Неумолчна песня могучих лесов Межгорщины. Прислушайтесь…
Это песня о подвиге горстки патриотов, которые в страшные ночи первыми пробивались к рассвету.
Узнав из газеты о группе Лоя — Поповича, постучался к нам седой железнодорожник.
— Понимаете, — смущаясь, сказал он, — прочитал я в газете про то, как нашли Панкратенкова и его помощников, и решил приехать… Дело в том, что я хорошо знал Александра Максимовича. Служил с ним на границе, и, естественно, хотелось бы теперь повидаться… А может быть, напишете о хлопцах, с которыми работал в те времена я. Знали меня тогда как лейтенанта Максимова — и железнодорожник положил на стол старую фотокарточку, с которой глядел на нас молодой офицер с двумя кубиками в петлицах. — Юхновец моя фамилия, Лев Андреевич, работаю машинистом тепловоза в Чопе, а история, которая связала мою судьбу с Закарпатьем, такая…
— Держи опачину! Слышь, держи, кудрявый черт, кому я говорю! — жилистый, гибкий гуцул Колачук подскочил к рулевому и поддержал сзади скользкий тяжёлый ствол — невидимая в седых бурунах лопасть загремела, плот дёрнуло, начало разворачивать к крутым скалам. Микола взял «кермо» на себя — вздулись буграми мышцы на руках, согнулась от напряжения спина. Рулевой спохватился, тоже потянул весло изо всех сил — и вот медленно, нехотя отпустила река плот, вынесла бокорашей на стремнину притока Белой Тисы — злого, колючего Щауля.
«Кудрявый черт» — приземистый, широкоплечий Иван Мартыш исподлобья поглядел на Колачука — ждал от него взбучки. Но Микола весело помахал рукой скале, мимо которой проскочили, скалил белые зубы. Только потом толкнул Ивана:
— Это тебе не сопилочки вырезывать, друг!
Третий бокораш, Олекса Приймак, жилистый, как Микола, только покрупнее да пошире в плечах, даже не оглянулся. Он стоял впереди, всматриваясь в рыжую после дождей воду — его дело было тонкое, штурманское — следить за порогами. Когда плот успокоился и поплыл, покачиваясь на тихой воде, у низкого берега, Олекса закурил. Он был в их компании своего рода судьёй, и сейчас Иван, в поисках защиты от Миколиных подначек, кинул Приймаку:
— Ну ты скажи — все равно проскочил бы, я знаю ту проклятую яму у скалы — чего он цепляется?
— Не проскочил бы, — Олекса упрямо мотнул головой, — никак не проскочил бы… Тут всегда двоим надо опачину держать. Микола это знает; потому и цепляется, что свою вину чувствует — зазевался, про Ксеню в тот момент подумал, а ему вторым керманичем обязательно выходило стать. Его-то как старые бокораши учили? Привяжут ремнями к опачине — попробуй не удержи: выбросит с бокора в реку…
Они были всегда неразлучными, трое молодых плотогонов из села на Раховщине — Богдана. Возможно, потому, что родились в один год, а, может, потому, что в одно время начали выводить овец в горы, вместе мёрзли в морозные ночи на майских полонинах, дышали одним дымом у костров — и в одно утро дед Степан — вожак плотогонов-бокорашей Богдана, поставил их к могучей опачине — широкому веслу на носу плота-бокора…