Космическая шкатулка Ирис
Шрифт:
– Ещё будет, – ответил Кук.
– С кем бы это?
– Может, он где-то совсем рядом, просто ты пока того не знаешь, – ответил Кук.
– Ты утешаешь или пронзаешь своей интуицией будущее? – спросила она, став серьёзной.
– Я чую, – ответил он также серьёзно.– Я чую, что ты не ошиблась по поводу этой печальной Ифисы. Она вестник, что вокруг всё изменилось. Всё пришло в движение. Нас ожидают перемены.
Ифиса вошла в дом дочери и прямиком направилась в большую, центральную комнату, которую облюбовал для своего проживания муж дочери Сэт-Мон. Охрана, зная Ифису, пропустила её. Сэт-Мон был довольно стар, плохо восстанавливал свои силы после сложной работы, а потому раздражителен, и в домашнем быту не терпел
Теперешний дом мужа дочери с окружающей его территорией был намного больше оставленного, так что там проживала наряду с ним целая бригада охраны и прочих служащих, но прежний дом был куда как краше. Зачем-то Сэт-Мону было необходимо такое вот уединение от народа, об интересах которого он пёкся круглосуточно и в любви к кому не уставал объясняться. Но Ифиса в его вселенски-всеохватную любовь нисколько не верила, считая его, даже не двуличным, а человеком со множеством личин, и жестоким к тому же. Подозревала она и то, что власть Сэта была декоративной гораздо больше, чем подлинной. В мелочах – да, он был всевластен, но по крупному он мало что определял.
Он сидел среди старых шкафов со множеством книг и пил фруктовый горячий напиток, тщательно вылавливая ложечкой дольки разваренных фруктов со дна большой чашки. Не глядя на вошедшую Ифису, он с неудовольствием спросил, – Опять пришла чего-то клянчить?
– Если бы… – ответила она и вдруг задумалась. Сэт-Мон был сед и величественен, стать он сохранил по сию пору, но лицом неприятен Ифисе. Грубые черты, грубые носогубные складки, тяжелые сумрачные глаза, в которых давно уже не всходило солнце любви ни к кому, даже к собственной жене. И любовниц у него не было, насколько знала Ифиса. Да и не был Сэт-Мон тем, кому была в том необходимость. Появись когда такая женщина, он бросил бы Олу. Но уж если в прошлом так не произошло, то тем более теперь. Ифиса не знала его прежде, но со слов дочери он был совсем другим, нежным и любящим, во что Ифиса не верила. Не мог такой человек и близко стоять с теми, кто был на тончайшие чувства способен. Рациональный, чёрствый всегда. Детей у него не было, поскольку сын Сирт не был его кровным. И он отлично это знал, хотя между ним и женой существовало молчаливое соглашение, что сын его. Родной сын Сэта погиб от руки бандита довольно давно. Сын и при своей жизни был отвергнут и забыт отцом, и сына того Ифиса знала когда-то слишком хорошо, чтобы забыть. Тот был красавчик не в отца, мягок и беспутен, артистичен и запутан, талантлив и неудачен. Она редко его вспоминала в силу того, что все обстоятельства, связанные с ним, напоминали прошлую жизнь, бывшую одновременно и неповторимо-прекрасной и остро-больной до сего дня. Она уже давно жила только настоящим.
– Надо будет отдать приказание, чтобы тебя перестали впускать даже в пределы сада. Уж больно мне надоело твоё лицо старой и наглой попрошайки. Я не в том статусе, чтобы привечать всяких непутёвых родственничков. Да и какая ты родственница! – вскричал он, держа скользкий фрукт во рту, так что тот был похож на язык самого Сэта.
– Фу! Ну и простонародная скотина, – сказала Ифиса, ничуть не боясь сурового зятя. – Есть и то не умеет пристойно. А ещё управляющий Департамента промышленных и торговых связей народного хозяйства. Один из высших Контролёров!
– Я-то человек чести и профессионал своего дела, а вот ты кто? Ты даже дочь родную не воспитывала, мамаша! Только и сделала, что произвела её на свет от негодного аристократа,
будучи почти ребёнком сама, и которому не могла отказать в силу своей врождённой испорченности уже тогда.– Дурак! Меня тогда выкрали и продали ему. Да, я его полюбила, это правда. Он того стоил, уж поверь. Такого как ты я бы не полюбила никогда! Даже под угрозой смерти.
– Я не был аристократом-кобелём никогда. Я всегда был вечным тружеником. С младых лет. С детства. – Видимо, что-то болезненно задело его из сказанного Ифисой, поскольку он встал и, не допив свой горячий напиток, подошёл к окну в сад. Высокая фигура, бычья красная шея были как у молодого мужика, если не видеть его лица. Огромной ручищей «вечного труженика» с его слов, но вероятно так оно и было, он пригладил свою седую, с пегими прошивками сохранивших свой пигмент прядей, шевелюру.
– Как ты могла родить такую невероятную дочь? От кого? Сама кривляка –актриса, пустая и развращённая женщина, аристократ – полностью состоял из жестокости, дефектов и пороков, а дочь – чудо, каковое всегда явление среди толп неудачных порождений.
Ифиса даже не обиделась, поскольку он признавался ей в неувядающей любви к её же дочери. Ифиса молчала, поняв, что невольно затронула самую больную струну в нём. Свою жену Олу он при прежней жизни тоже выкупил у торговца живым товаром.
– Вечно тебя несёт в твоих речах туда, куда совсем никому не надо. Чего ты о прошлом-то? Говори уж, чего надо.
– Я принесла тебе любопытные, а может, и государственного значения сведения. Но задаром их тебе не отдам.
– Вот оно! – вскричал он, – вот оно, наследие порочных лет и веков! Сразу оплату ей! Какие такие сведения могут у тебя быть?
– Так я тебе и сказала. Вперёд оплаты оказанная услуга ничего не стоит.
– Какую оплату хочешь? У тебя и так всё есть. Больше чем у более достойных людей в нашем справедливом социуме.
– Это у нас-то справедливый социум? Ну, насмешил!
– Ты как раз и есть то самое несправедливое включение, наследие от прошлого. Всех же не уничтожишь вот так запросто, как уничтожают гнилое зерно собранного урожая. Люди – это не зёрнышки. А вот как испечь полноценный хлеб государственности, используя негодное сырьё?
– Понеслось! – вздохнула Ифиса. – И кто только загружает тебя подобными речами? Ясно же, что бывший забойщик скота, а впоследствии мелкий фабрикант и торгаш недвижимостью, не может быть таким талантливым оратором.
– Я учился всю жизнь и общался с существами, пришедшими оттуда, где ни ты, ни я никогда не были!
– Кстати, о существах, «пришедших оттуда», – Ифиса без брезгливости допила напиток зятя. Уж очень ей пить хотелось. – О них я тебе и сообщу, если дашь приказ исполнить мою пустяковую просьбу.
– Что? – оторопел он, – о каких таких существах речь?
– Так ты дашь мне то, чего я попрошу? – лукаво напомнила она о сделке. – Прошу такой пустяк, что он для тебя просто смешон. Да мне дорог.
Сэт-Мон принялся расхаживать по огромной комнате, больше похожей на вокзал. Видимо, прежний владелец был любителем больших пространств, поскольку в доме все помещения были огромны и от того неуютны. Ола для своего проживания из пары таких комнат соорудила себе целых пять комнатушек, чем и была довольна. В одной из них, самой узкой, даже стояла постель для матери, если та у неё гостила. Но Ифиса не любила дом дочери, как и зять, стабильно враждебный, её не жаловал. Чего ради было приезжать? Чтобы прятаться в узкий закуток от палящих неиссякаемым осуждением глаз Сэта-Мона? Будь он человеком не таким статусным, он бы и до рукоприкладства дошёл, настолько он свирепел от речей несдержанной на язык Ифисы – тёщи.
– Хочешь-то чего? За свои сведения? Учти, если они фальшивые, я данное тебе отберу.
– Ещё ничего не дал, а уже угрожает отнять. Зачем мне лгать? Да ещё тебе. Я разве не понимаю, с кем говорю, и что мне может угрожать, поскольку ты мне даже не посторонний, а враг откровенный.
– Говори! По существу вопроса! – взревел он бычьим рёвом, так что его грубое простонародное лицо стало багровым целиком, как и его бычья шея, бывшая таковой всегда.
– Уф! – выдохнула Ифиса, – до чего же неприятное общение. Век бы тебя не видеть и не знать. Да дочь-то у меня единственная, как и внук мой Сирт. Старшего моего милого сына убили же во времена смуты и переворота. А какой учёный и красивый был мальчик.