Кошмарный робот
Шрифт:
Он сделал паузу, и я покачал головой.
– Ах, вы не понимаете, тогда я воздержусь. Достаточно сказать, что флюороскоп и соединенные с ним лучи можно перемещать по своему усмотрению и исследовать любую часть тела. Свет вырабатывается в лампе, как в обычном аппарате, но его качество и, соответственно, полезность для исследования нервов, мышц или кровеносных сосудов – это секрет, который я узнал. Возможно, вы лучше поймете, если я скажу, что для каждого вида исследования я использую отдельную лампу. То есть для обнаружения металла я использую обычный рентгеновский аппарат. С помощью другой лампы все мешающие вещества исчезают в тумане, и обнажаются нервы. Таким образом, с помощью еще одного приспособления я могу изучать кровь, причем микроскоп, как вы легко поймете, оказывает
Он, видимо, решил, что я устал от его объяснений, и продолжил:
– Вы не понимаете, какое отношение все это имеет к убийству Лапхэма.
Он говорил так, словно убийство на улице из дешевого револьвера, купленного специально для этой цели, было научным феноменом. Я ответил, что меня очень заинтересовало его открытие, и я не сомневался, что оно имеет существенное отношение к трагедии.
– Так и есть, – пробормотал он, – так и есть, – и вдруг замолчал.
Он так и сидел, неподвижно глядя в пространство, и дым медленно поднимался от окурка его сигареты. Я наблюдал за ним и видел, как в его глазах постепенно нарастает блеск, точно такой же, как в глазах убийцы Харли, когда в суде предъявили сердце человека, которого он зарезал, с дырой, проделанной ножом. Доктор Форбс вдруг стряхнул пепел с сигареты и, быстро повернувшись ко мне, сказал:
– Я с первого взгляда определил в этом человеке злодея. Я знал это инстинктивно. Я знал это из наблюдений. Но, как последний глупец, я не мог довольствоваться простым пониманием. Я должен был кому-то сказать, что я о нём думаю, и, что самое глупое, я сказал об этом Роде. Она не хотела, не желала, так относится к нему. Я боялся, что она влюбится в него. Он приходил, а я ничего не говорил. Он продолжал приходить, а я протестовал. Она смеялась и защищала его. Он приходил все чаще и чаще, и, обнаружив, что возражать бесполезно, я закрылся в своей лаборатории и поверил, что ее природный здравый смысл раскусит его. Они стали близки, но насколько близки, я так и не понял, пока однажды вечером, когда он пришел к нам, телеграфный аппарат в лаборатории не выдал сообщение: "Приходите в библиотеку".
– Я бросил работу и помчался туда. Они встретили меня взрывом смеха, а на мои расспросы Рода объяснила, что она показывала все наши личные средства связи и послала это сообщение, чтобы доказать их эффективность! Я был очень зол, но не только из-за неудачной шутки в мой адрес, но и из-за того, что посторонний человек узнал наши секреты. Боюсь, я говорил слишком резко. Я, конечно, вышел из комнаты в ярости.
– На самом деле, я, наверное, слишком близко к сердцу принял этот инцидент, но в то время он казался мне безошибочным свидетельством того, что она любит этого человека, и у меня не было желания, чтобы она выходила за него замуж. Однако эти опасения оказались беспочвенными, так как уже через некоторое время после этого она пришла ко мне ночью и рассказала, что он сделал ей предложение, а она ему отказала. Я спросил, как он это воспринял, и она нехотя призналась, что он был очень зол. Я ожидал, что это положит конец его визитам, но этого не произошло. Мужчина был увлечен и продолжал регулярно наведываться к нам.
– Тем временем, то есть все это время, существовал еще один молодой человек, от которого, казалось, невозможно было оторваться. Возможно, вы его знаете. Он молодой адвокат и очень порядочный человек – Хэл Дреннинг.
Я признался в небольшом знакомстве.
– Признаться, я был весьма расположен к нему и надеялся, что если кому-то и удастся добиться успеха, то именно ему. Главным его недостатком казался вспыльчивый и резкий нрав. Я знал, что он предпочтительнее Лапхэма, и так и сказал, а когда произнес это, то с удивлением заметил, что Рода покраснела. Возможно, я был слишком склонен к диктаторству, но, заметив это, я сказал:
– "Рода, я бы на твоем месте не кокетничала с ним".
– Она рассмеялась и спросила:
– "Почему?"
– "Я думаю, что он любит тебя, – ответила я, – и я его вполне одобряю".
– Она сделала насмешливый реверанс и весело сказала:
– Но как я могу выйти за него замуж, если Берт сказал, что я выйду за него и только за него?
– "Когда
он это сказал?" – спросила я.– "О, в тот вечер, после того как он обвинил меня в том, что я слишком часто встречаюсь с мистером Дреннингом".
– Я довольно резко высказал свое мнение по поводу его дерзости и, все еще злясь, собирался выйти из комнаты, как вдруг она закружилась передо мной в танце и с улыбкой объявила меня глупцом.
– "Я не выйду ни за кого из них, – сказала она, – я останусь здесь и буду твоей верной и преданной сестрой".
– "Вы откажете Хэлу?" – сказала я.
– "Конечно, я откажу им всем", – воскликнула она.
– "Хэл не воспримет отказ спокойно," – сказал я, и в этот момент мне пришла в голову мысль о его неуправляемом нраве. Действительно, он не принял бы отказа спокойно, и если она действительно собиралась отказать ему, то ее поведение было непростительным, так как она возмутительно флиртовала с ним.
– Этот разговор состоялся чуть больше недели назад. В прошлый вторник вечером Рода спустилась в восемь часов, одетая для приема гостей. Я находился в лаборатории за работой, когда она вошла ко мне и, крутясь на месте, демонстрировала новое платье. Я что-то сказал о нем в ответ на ее вопросы о длине, фасоне и т.д., а затем спросил, кто придет, и она, как бы надувшись, сказала, что не знает, скажет она мне или нет. Я был несколько раздосадован, так как не видел причин для подобного поведения, когда она, быстро переменившись, разразилась смехом и сказала – я отчетливо помню ее слова:
– "Ой-ой, какой ты смешной братец. Ну, если хочешь знать, это…" – она на мгновение замешкалась, – "твой друг, мистер Дреннинг. Видишь ли, он может сделать предложение в любой момент, и я хочу быть готовой к непредвиденным обстоятельствам".
– Все еще смеясь, она, слегка запнувшись, вышла из комнаты, и, конечно, мне и в голову не пришло, что она могла пошутить. Чуть позже я услышал звонок и шаги в коридоре. Я продолжил свою работу, которая заключалась в тестировании новых ламп и записи их относительной силы. Ближе к вечеру я услышал, как хлопнула входная дверь, и кто-то вышел из дома. Это было обычное явление, которое не произвело на меня никакого впечатления. Вы понимаете. Я часто замечал, как, полагаю, и вы, что необычное редко сопровождается явлениями, которые можно назвать предвосхищением.
– Прошел, наверное, час, когда я закончил свою работу, и тут мне впервые пришло в голову, что Рода не зашла пожелать мне спокойной ночи, и я не слышал, как она поднималась наверх. Я зажег сигарету и, открыв дверь в холл, увидел, что в гостиной все еще горит свет. Подумав, что она читает и что ей пора на покой, я прошел по коридору и вошел в комнату.
Доктор сделал паузу и закрыл глаза рукой.
– Я полагаю, – продолжал он, – что буду продолжать стоять и смотреть из этого дверного проема до тех пор, пока не окажусь бесцельно крутящимся на конце веревки". Она сидела в кресле Морриса у стола, лицом ко мне. Ее тело обмякло, голова свесилась влево, язык вывалился из идиотски раскрытого рта, и слюна стекала с губ на кружевную оборку платья. Глаза ее были открыты, остекленевшие, полные дикого ужаса. Руки ее лежали на подлокотниках кресла, и по ним было видно, что она внезапно упала, тщетно пытаясь до чего-то дотянуться. Я не знаю, не могу объяснить вам, как и почему лежащая в кресле фигура может навести на мысль о падении, которому предшествовало напряжение в поисках какого-то определенного предмета, но именно такой эффект произвело на меня то мгновение, когда я стоял в оцепенении.
– Придя в себя, я бросился к ней и распрямил ее. В моих руках она была словно безвольная плоть. Я пощупал пульс и ничего не почувствовал. Я попробовал еще раз, но ничего не произошло. Я поднес хрустальный циферблат своих часов к ее рту. Дыхания не было видно. Она была мертва. Я уронил ее руку и побежал в лабораторию за стимулятором. Я всегда держал запас в маленьком шкафчике в углу, и вот я уже нащупывал нужную мне склянку, когда меня испугал быстрый щелчок одного из телеграфных аппаратов. Я остановился в изумлении. Из комнаты, которую я только что покинул, пришло сообщение, и это было ее сообщение. Я бы узнал его из тысячи.