Короли рая
Шрифт:
Девчонка подалась вперед, будто зверь, учуявший мясо. Вместо коричневых Гальдрийских платья и шали она была в тонкой рубашке и штанах, испачканных грязью, а в правой руке держала длинный ржавый нож. Она похлопывала им по бедру, облизывая губы. В бледном свете выделялись ее худые плечи и жилистые конечности. Ее тело преобразилось – наследие оголодавшей уличной крыски, закаленной и повзрослевшей за годы простого выживания.
Как Миша, подумала в ужасе Дала, она выглядит совсем как Миша.
Дала попятилась.
– Нет… – Она поискала еще слова,
Девчонка улыбнулась, пальцы свободной руки сжимались и разжимались, будто их свело. Она была не взрослее других девиц, но такой осунувшейся и иссохшей, что казалась на десять лет старше. Дала не сомневалась, что ее жизнь – непрерывная история невзгод, что она не так уж сильно отличается от Миши и ее все еще можно полюбить и спасти.
Но ее глаза. Ее глаза.
Ярко-голубые, как у Бирмуна, они пылали огнем. В них не было ни страха, ни отвращения. Она не оглянулась на свою хозяйку за одобрением или толикой отваги.
– Думаю, сперва я сорву это платье и гляну твои титьки. Потом отрежу и сниму твой миленький скальп. – Она посмотрела на волосы Далы. – Из них выйдет славный парик.
Красно-зеленые блики играли на лице девчонки, поднимающейся по ступеням. У Далы пересохло во рту. Голова отяжелела, а перед глазами все поплыло, как тогда, когда волк убил ее мальчиков. Это не может происходить, это невозможно.
Она хотела позвать Бирмуна, но в глубине души знала, что сейчас он не придет, что он подвел ее, что он мертв или в бегах и она по-настоящему одинока.
Она ни разу не дралась. И даже отдаленно не представляла себе глубину богохульства Табайи – глубину ее порочности. Она такого не предусмотрела. Ее холодные пальцы коснулись уродливого шрама на щеке, а челюсть напряглась.
Ты меня не получишь, Носс, будь ты проклят. Будь ты неладен. Ты проигрывал до сих пор, ты проигрывал на каждом шагу, и все же я здесь. Сегодня ты проиграешь вновь.
Она чувствовала, как «прелести» всей ее несчастной жизни сковывают ее, словно в каком-то жутком сне. Из глубокого омута, о наличии которого она и не подозревала, поднялась трепещущая ярость, грубая и нацеленная ни на что конкретно и на всё сразу: гнев на Табайю, на это жалкое создание с ножом, гнев на жизнь, полную неудач, лишений и почти-успехов, никогда не приносящих плоды. Я проклинаю тебя и твоих злобных детей, Носс! О да, я повторяю твое имя без страха, и ты не получишь своей победы ни сейчас, ни когда-либо, пока я дышу.
Ее руки сжались в кулаки, и она остановилась на широкой каменной площадке, соединяющей два лестничных пролета. Перила отсутствовали. Слева от нее была лишь твердая стена, а справа – крутой обрыв и падение к плоским камням. Она ждала, пока ее убийца не подойдет вплотную – пока последняя пара шагов не выведет ее на площадку.
Дала почувствовала, что ком в ее горле внезапно лопнул, как пробитая рекой плотина. Эти женщины… эти твари предавали свой пол, своих сестер, своего Бога. Это было за гранью богохульства; это
было презрение ко всему доброму, святому и сокровенному, что удерживало мир от хаоса.Она моргнула, чтобы прогнать пятна, затуманившие зрение, и увидела башню заново. Исчезла уличная крыска, превращенная в убийцу интригами юной богачки – исчезла даже сама амбициозная воспитанница и заблудшая сестра внизу. Теперь Дала видела только чудовищ. Свет Богини явил их в истинном обличье: чешуйчатая плоть и красные глаза, светящиеся в темноте, как в мифах скальдов у очага. Она промолвила правду достаточно громко, чтобы они оба услышали:
– Я вижу вас. Я вижу, кто вы есть.
У дьяволов хватило наглости улыбнуться; их клыки были острые и жестокие, как и глаза. Дала стиснула челюсти и встретила злобный взор демона – уличной крыски:
– Я воплощение Нанот, болван. И сейчас я отправлю тебя обратно в ад.
Голова создания дернулась, ноги застыли, и оно – удивленное, хоть и всего на миг, – прищурило глаза.
Дала метнулась к ножу.
С того момента, как Бирмун вошел в дом, его план полетел к чертям.
Близнецы-мальчуганы не старше девяти лет сидели у черного хода, шнуруя ботинки. Когда Бирмун протиснулся в дверь, они уставились на его маску, потом друг на друга, потом закричали.
Бирмун схватил первого и ударил его головой о стену, обхватив рукой шею другого, чтоб заглушить крик. Он поднял обоих мальчиков и бросил своим людям.
– Следите, чтоб они молчали, – прошипел он, и ему было плевать, как именно парни это устроят.
– Мальчики! Не драться! – пожурил женский голос из другой комнаты.
Сквозь стены донеслись шаги и другие приглушенные голоса, но теперь остановиться было невозможно. Бирмун выхватил нож и прокрался мимо дюжины пар сапог и полушубков, заполняющих узкий вход, пока еще одна дверь не преградила ему путь дальше. Но задвижки на ней не было, и он толкнул ее ладонью.
Здесь он увидел девочек-подростков, измельчающих овощи за круглым столом. Прохладная комната без очага была заставлена деревянными ящиками и завалена огородной зеленью. Девочки, с виду из низшего сословия, сидели спиной к нему, болтая и ничего не замечая. Должно быть, они привыкли ко множеству людей и шуму в доме.
По законам богов и людей Бирмун не мог причинить им вред, но они непременно сбегут, вопя и подымая воинов там и сям. Он и его братья облажаются и, вероятно, умрут, а Дала будет уничтожена.
Он почувствовал, как на лбу выступил пот; грязная тканевая маска липла к коже. Он подумал о будущем Далы, разорванном в клочья, и о том, что причиной станет его собственный позорный страх. Он почувствовал, как его ноги будто сами по себе двинулись через комнату.
– Крикнешь, и я тебе горло перережу.
Он обхватил рукой с ножом грудь ближайшей девочки, а другой рукой откинул ее голову назад. Его внутренности перевернулись, как будто он рухнул с дерева.
Ее сестра отпрянула и затряслась, непонимающе распахнув глаза и раззявив рот. Бирмун знал: его люди потрясены не меньше. Все они убивали и творили ужасные вещи по ночам, но никогда пальцем не трогали женщин. Они никогда не рисковали угодить в гору. Но если я останусь храбрым и беспощадным, они еще могут выжить.