Короли рая
Шрифт:
Красно-черный фон был окутан сгустками дыма, что вырывался из глиняных горнов, похожих на высокие конусовидные очаги. Здешние мужчины были такими же тонкотелыми и прочными, как тот камень, который они дробили; вены и сухожилия выступали на их покрытой копотью коже.
Дала ничего не знала об извлечении металла из земли. Да и кто из женщин это знает? Она благоговейно взирала на упорядоченный хаос, на всю сложность этого места, которое снабжало почти весь мир солью, железом и бог знает чем еще – и не видела ни одной другой женщины в поле зрения.
От своих соучениц она знала о здешних злоупотреблениях – имена вождей, которые запасали руду и орудия, и сестер, позволяющих это. Она знала, что представители Южных племен и даже чабаны из степей приходили сюда работать
Как и никто из нас, подумала она и ощутила тревогу, которую не сумела прогнать. Возможно, величайший грех Ордена Гальдры – неимение собственных источников богатства или власти, кроме учений пророчицы, что в своей глупости он зовет силой. У нас нет ни армии, ни шахтеров, ни фермеров, ни ремесленников, ни моряков. Орден поддерживал или уничтожал вождей и помогал Избирать сожителей; он помогал народу пепла обрести рай. Но все могущество и вся власть Ордена проистекали от мира, согласия и послушания других – за исключением горстки стражей типа Вачира, которых действительно обеспечивали жрицы. Но что мы станем делать, если толпы бедняков Севера взбунтуются, подумала Дала. Или хуже, если «дикари» с далекого Юга или из степей нападут в полном составе? Объединятся ли вожди, чтобы нас защитить? Поймут ли вообще, как это сделать?
Она так не думала. Потребуется новая Гальдра, чтобы их объединить, или какое-то зло, которое угрожало бы сразу всем богатствам вождей.
Зло, подобное Имлеру, осознала она, и стук ее сердца раздался в ушах, нарастая подобно волне, пока едва не заглушил удары ковалей. Только когда вожди узрят опустошение на своих границах, они забросят мелкие обиды и найдут «других» врагов, против которых и обратятся все вместе.
И тогда им понадобится лидер или дело, которых они не боятся. Некая сила, которая объединит их, а позже, когда все закончится, не заменит собою то, с чем они только что сражались.
Женщина, подумала она, женщина, которая не сможет украсть их славу или позднее забрать их воинов или товарищей себе.
На краю рудника, глядя вниз на мир, который едва понимала, она увидела его простоту и прелесть. Мужчины так просты, чуть не рассмеялась она, испытывая то же стремление дотронуться до рабочих внизу, полюбить их и приучить к своему кулаку, подобно тем филину и волку.
Вместо этого она развернулась и побежала обратно к подворью, чувствуя, будто само время мчится перед ней. Мне вообще не следовало использовать капитана, отругала себя она, я должна перестать полагаться на других и научиться делать все сама.
На сей раз она с легкостью проигнорировала сутолоку Орхуса, прибыв на подворье так, будто летела, не обращая внимания на взгляды охранников и девушек в кругу и забыв достать на входе свою шаль. Зажмурившись при мысли о собственной смелости, она извлекла из-под своей кровати увесистый мешок с «припасами», которые приготовила для «ночных людей». Потом вздохнула и встала, закидывая мешок за спину и надеясь, что ее не будут допрашивать, не уверенная, что сказать в подобном случае.
Кожаные лямки давили ей на плечи, но это было мелочью. Дала взяла бурдюк с водой и котомку с подгоревшим хлебом, купленным на рынке за деньги Джучи, затем вышла через ближайшие ворота как ни в чем не бывало, и никто не проронил ни слова.
Вдоль реки стояли старые дозорные башни – ветхие сооружения более ранней эпохи, когда в Орхусе не царил мир. Та, что была нужна Дале, возвышалась над парой центральных городков, и с ее вершины Дала могла скрытно наблюдать за передвижениями вдоль воды и внутренних рвов.
Она вошла под низкую арку башни – сооруженную старанием защитников так, чтобы пришелец наклонился и, видимо, лишился головы. Она взобралась по вырезанным спиралью, обтесанным дождями ступеням наверх башни, стараясь не запнуться о булыжники
или о подол своего платья, и, тяжело дыша, опустилась на холодный каменный пол у окна. Она ждала у прогнивших перил и давно не зажженного сигнала тревоги, пила воду и жевала хлеб, выталкивая нетерпение из своего тела, будто выжимая мокрую тряпку. Опустилась ночь, а Дала не смыкала глаз.Город жил своей жизнью; торговцы закрывали свои лавки, улицы пустели. Зловещий покой воцарился в сумерках – промежутке времени, когда окончилась дневная суета, но создания тьмы еще спали. А затем пришли «ночные люди».
Как всегда, худые и выпачканные в навозе. Притащив связки хороших железных орудий на сильных плечах, они на протяжении часов гнули спины, копая и ворочая отходы при свете факелов, и наполняли тележки дерьмом со скоростью, способной посрамить работу Далы на подворье.
Она размяла ноющие руки и шею и посмотрела на свои колени, покрытые струпьями от мытья полов. Она испытывала нечто вроде гордости, зарабатывая будущие шрамы, но теперь, наблюдая за этими мужчинами во тьме – а до этого за шахтерами, кузнецами и всеми работягами, которые двигали мир, – теперь она испытывала только стыд. Женщины управляли Аскомом при помощи слов. Это правильно и хорошо, и по этой причине они были избраны Богом. Но мужчины, подобные этим, несли Аском на своих спинах. За это, подумала Дала, их презирают, когда следовало бы восхвалять.
«Ночные люди» работали при свете факелов, пели соловьи, квакали лягушки и стрекотали сверчки, а Дала отгоняла страх. Ее план состоял в том, чтобы следовать за их светом, когда они уйдут обратно, пить и тусоваться со своими братьями в той жалкой дыре, которую себе избрали. Но она не могла быть уверена, что они так и поступят. Возможно, она проведет без сна целую ночь и встретит рассвет ни с чем. Или, подумала она, все может быть хуже. Все может быть намного, намного хуже.
Она подумала об избитом капитане и попыталась отогнать эту мысль. Она женщина, воспитанница Гальдры – прикасаться к ней незаконно, кощунственно и смертельно для всякого мужчины. Но правда, которую она не могла отрицать, заключалась в том, что ее не хватятся и не будут искать. Если она пропадет в здешнем навозе или вернется на подворье избитой и использованной, как Зиса с вершины Горы, остальным будет плевать. Джучи за нее не вступится, и капитан тоже.
Это была ее последняя мысль, прежде чем факелы, горевшие у мусорной канавы, сдвинулись с места. Где-то за час до рассвета мужчины закончили работу и, собравшись, двинулись по улицам. Дала следила за ними c учащенно забившимся сердцем.
С башни она наблюдала за несущими факелы мужчинами – будто огненный змей полз по извилистым гравийным улицам – и осмелилась испытать надежду. Дала плохо знала город, но прикинула, что мужчины вроде этих должны жить недалеко от места, где трудились. Им не были рады в порядочных мастерских или залах, так что они ютились в маленьких и замкнутых мирках. Как воины, подумала она, которые вместе едят, спят и дышат одной и той же мерзостью.
Через несколько минут факелоносцы остановились и сгруппировались, и хотя Дала не могла разглядеть впотьмах точный участок, она подумала, что сможет его найти.
– Хвала ее имени, – прошептала она и запечатлела это место в своем разуме, благодаря Божество за то, что все еще присматривает за ней. Она спустилась с башни, держась одной рукой за грубую кладку, чтобы не упасть внутри неосвещенных каменных стен.
Через пару часов, подумала она, я обрету новых союзников. Клянусь.
Несмотря на все свои речи и планы, она отчаянно нуждалась в союзниках, это правда. Но если бы она только могла подчинить этих людей Божьей цели – если бы могла столкнуть хоть один камень, то, возможно, сумела бы вызвать лавину. А если она сумеет это, тогда наверняка получится устрашить вождей, а следовательно, и сестер, и, возможно, со временем – устрашить и заставить умолкнуть еретиков, досаждающих единственному источнику закона и справедливости в мире, и отплатить Богине за ее жизнь и благосклонность.