Королевский аркан
Шрифт:
Перед Климентовским переулком Кантор замедлил шаг, пропуская толпу – и свернул налево. Это был его привычный маршрут: всегда, оказываясь поблизости, он заходил в церковь. Из окон забегаловок доносились звуки радио, несколько парней с щитами «живой рекламы» курили во дворике пивной. Над переулком возвышался его любимый красно-белый храм. Мимо текли нескончаемым потоком люди, но внутри было тихо.
Он полюбовался небесно-голубой росписью потолка в приделе и прошел к алтарю. Над ним стоял, как вода, темный воздух. Поднимаясь к куполу, воздух светлел, а под окнами живую толщу его пронизало сияние. Каждый раз эта картина поражала Кантора. Он смотрел,
«Враги человеку домашние его». Под сводами храма цитата из Евангелия звучала уместно, как нигде больше. Кантор знал трактовку, мог цитировать и профессора Лопухина, и Феофилакта Болгарского, но у него было собственное приземленное понимание этого стиха. Кто подставит, когда не ждешь? Кто лишает сил и отнимает возможность сопротивления? Александр Левашов не догадывается, что ходит с ножом в спине. И кто, позвольте спросить, воткнул в него нож? Любимое дитя.
Что и требовалось доказать.
Довольный своим нехитрым умозаключением, Кантор вытянул ноги. Он, конечно, сильно рисковал, положившись на то, что девчонка поступит, как договаривались. Она могла перепугаться и в последний момент всё выложить отцу. Пономарев, между прочим, предупреждал, что так и случится. «Записала компромат на собственного дворецкого, – сказал ему Кантор, – раздобыла твой номер, провела с тобой переговоры так успешно, что ты ко мне прискакал в тревоге, – и всё это для чего? Чтобы слиться в последний момент? Она очень продуманная девочка, Саша. Я, может, тебя уволю, а ее возьму на твое место!» Он шутил, но и впрямь подумал в тот момент, что к малютке необходимо присмотреться. Будущая жена будущего математического гения… Нет-нет, многообещающая история. Он чувствовал большой потенциал в Лиде Левашовой. Не догадывающейся, что ее участие в убийстве Петра Селиванова, так сказать, задокументировано.
Камера крошечная, не больше булавочной головки.
«Да здравствует технический прогресс», – мысленно сказал он, обращаясь к святым в золотых окладах. Икона напротив привлекла его внимание. Сначала Кантор скользнул по ней равнодушным взглядом, но почти сразу вернулся и уставился на знакомое лицо.
У преподобного Серафима Саровского были черты Бориса Игнатова.
Он встал, не веря своим глазам, подошел ближе и нацепил очки. Сбоку это, несомненно, был святой: тонкий нос, раздвоенная борода… Но стоило отойти на шаг, поменяв угол зрения, и сквозь лик проступало скуластое лицо экстрасенса.
Кантор попытался бы разобраться, с чем связан этот удивительный эффект, но ему вдруг стало не по себе. Он был чужд всему мистическому – в конце концов, он сам торговал мистикой, – но смотреть на Игнатова было неприятно.
Храм внезапно утратил все свое очарование.
Кантор быстро пошел к выходу, не оборачиваясь, и даже забыл напоследок перекреститься, хотя обычно соблюдал ритуалы. Оказавшись на улице, он помотал головой, стряхивая наваждение. Пригляделся к лицам прохожих, Игнатова ни в ком не опознал. «Слава богу, значит, не спятил», – шутливо поздравил он себя и направился к метро.
Но благодушное состояние исчезло безвозвратно.
Приехав на Студеную, Кантор закрылся в своем кабинете и стал просматривать смонтированные материалы. Спустя полчаса он и думать забыл о странном явлении в храме: работа занимала все его мысли. Внимательность и дотошность всегда были его отличительными чертами. Делая пометки, он увлекся и повеселел, даже начал напевать, отбивая ритм пальцами по столешнице,
и в конце концов сшиб на пол ручку. Ян наклонился, чтобы поднять ее, и над его головой знакомый голос проговорил:– Я делаю эту запись на случай, если меня убьют. Если Александр Пономарев все-таки до меня доберется. Я, Борис Игнатов, находясь в твердом уме и трезвой памяти, хочу заявить следующее…
Кантор дернулся и ударился затылком о стол. Шипя от боли, он уставился на монитор. Борис Игнатов, глядя ему в глаза, рассказывал о своем участии в мошенничестве. Перечислял свои грехи. Выкладывал фамилии.
Но не меньше, чем выступление Игнатова, Кантора поразило, что кто-то ухитрился взломать защищенную сеть. Это было вторжение, объявление войны. Впервые за много лет он растерялся, не зная, что предпринять. В голове толкались и отскакивали, как бильярдные шары, сумбурные мысли.
Зато стало ясно, что портрет Игнатова в церкви не был ни игрой света, ни плодом его воображения. Всего лишь остроумный фокус – и только.
Эта мысль, как ни странно, привела его в чувство. Кантор поднял ручку, аккуратно пристроил ее в ящик и дослушал запись до конца. Экран моргнул черным – и вернулась прежняя картинка.
Почти сразу раздался телефонный звонок. Кантор понимал, что так и будет, но все-таки вздрогнул.
– Слушаю?
– Здравствуй, Ян Владимирович, – сказал насмешливый старческий голос.
– С кем имею честь?.. – осведомился Кантор.
– Встречались в «Грозе». Ты меня водичкой отпаивал с трогательной заботой.
– Михаил Степанович! – Он быстро вернулся к привычной модальности разговора. – Сколько лет, сколько зим…
– Ты человек занятой, надолго отвлекать не стану. Тебе надо Домбровского оплакать, молебен заказать…
К Кантору почти вернулось душевное равновесие.
– Отвлекай уж, раз позвонил.
– Был такой Борис Игнатов, упокой Господь его грешную душу… – неторопливо сказал старик. – Порядочным человеком я бы его не назвал. Но один честный поступок он все-таки совершил. Записал видео, в котором изложил подробности аферы, что вы годами проворачиваете. О своей роли он тоже рассказал без утайки. Будь Игнатов жив, пошел бы под суд за мошенничество. Хотя состав непростой… Адвокаты бы порезвились.
– Ближе к делу, – попросил Кантор.
– Я и так ближе некуда. Вы пережали Игнатова, и ему сорвало резьбу. Никого он не пощадил в своей предсмертной речи: ни себя, ни остальных ваших актеров погорелого театра. Я же сказал, что запись сделана за день до его смерти? – спохватился Гройс. – Или забыл? Память уже ни к черту…
– И память, и когнитивные способности уже не те, – посочувствовал Кантор. – Запись, которую ты мне прислал, – это дипфейк. Фальшивка. Нынче любой программист может сбацать такую за полчаса. Игнатов снимался ой как много. Фальшивок с ним налепить – как нечего делать. А ты носишься с ней, как деревенский дурачок с фантиком…
– Именно эти справедливые слова ты, Ян Владимирович, и скажешь Кобзареву, Ильичеву, Поскребышеву, Троянову и иже с ними, – мне лень тебе весь список зачитывать, уж не обессудь. Так и скажешь им: мол, фальшивка это, люди добрые, не берите в голову.
Кантору показалось, что в лицо ему плеснули грязью. В эту секунду он остро пожалел, что Игнатов умер легкой смертью. Не пулю он заслужил, а пономаревский подвал на недельку-другую…
Он на мгновение прикрыл глаза. Время – вот чего не хватало! Перевести дух, осмыслить, что делать с записью, как выцарапать её у Гройса…