Королевская шутиха
Шрифт:
Король уплыл, а других мужчин, достойных внимания Елизаветы, при дворе не было. Досаждать королеве ей расхотелось, ибо переплюнуть в этом Филиппа она все равно не могла. Принцесса попросила разрешения вернуться в Хатфилд. Королева ей не препятствовала. Вся любовь, какую она испытывала к Елизавете в детстве, была вырвана из ее сердца повзрослевшей принцессой. Флирт Елизаветы с Филиппом стал последней каплей. Такой черной неблагодарности королева от нее не ожидала. Для Марии это явилось лишним подтверждением слухов, что Елизавета ей вообще не сестра. Только такая дочь и могла родиться у шлюхи Анны Болейн и придворного лютниста. Разве сестра, пусть даже сводная, могла бы относиться к ней так, как относилась Елизавета? В глубине сердца Мария отрицала свое родство с Елизаветой,
Я прошла к главным воротам, чтобы проститься с принцессой. Елизавета нарядилась в строгое черно-белое платье — наряд протестантки. Ведь ей предстояло ехать через Лондон, и она надеялась, что у кого-то из жителей города хватит смелости повернуть голову в ее сторону и выкрикнуть приветствие. Поскольку короля Филиппа уже не было рядом, забраться в седло ей помогал парнишка-конюх. Увидев меня, Елизавета заговорщицки подмигнула.
— Бьюсь об заклад, ты бы сейчас предпочла поехать со мной, — насмешливо сказала она. — Не думаю, что тебя ждет веселое Рождество. Унылое настроение заразно, как болезнь. По-моему, ты уже заразилась.
— Я не брошу королеву лишь потому, что радость в ее жизни сменилась печалью, — ответила я.
— И ты думаешь, твой жених согласится тебя ждать? — поддразнивала меня Елизавета.
— Он пишет, что согласен, — торопливо ответила я.
Видя, как любовь к мужу разрушает королеву, я все реже думала о собственном замужестве. Но говорить об этом Елизавете я не стала.
— Мой жених знает: мы сможем пожениться не раньше, чем королева отпустит меня со службы.
— Ну, что ж, служи, шутиха Ханна. А надумаешь ко мне в гости — милости просим в любое время.
— Благодарю вас, ваше высочество, — ответила я, обрадованная этим приглашением.
Как бы ни вела себя Елизавета, но не мне одной было трудно сопротивляться ее обаянию. На фоне нынешнего двора, погруженного королевой в сумрак, она оставалась веселым лучиком, а ее улыбка заставляла думать о страданиях королевы как о затянувшемся спектакле, который Мария играла для самой себя.
— И смотри, чтобы не было слишком поздно, — с напускной серьезностью предупредила Елизавета.
— Слишком поздно… для чего? — спросила я, подходя ближе к ее лошади.
— Когда я стану королевой, все они наперегонки бросятся служить мне. Думаю, тебе захочется оказаться впереди, а не в хвосте.
— Вам придется ждать годы.
Елизавета упрямо замотала головой. В это прохладное осеннее утро она была на редкость самоуверенна.
— А я так не думаю, моя дорогая шутиха. Королева — женщина слабая, а теперь еще и глубоко несчастная. Думаешь, король Филипп при первой же возможности примчится к ней и зачнет нового наследника? Нет. А в его отсутствие моя сестрица просто сойдет на нет от горя. И когда это случится, они бросятся ко мне и найдут меня за чтением Библии. И я им скажу. — Она задумалась. — Слушай, а что моя сестра собиралась говорить, узнав, что стала королевой?
Я живо помнила те дни. Тогда Мария сияла от счастья. Она намеревалась быть королевой-девственницей, она обещала восстановить в Англии порядки времен правления ее матери и повернуть страну к истинной вере и счастью.
— Она хотела сказать: «Нам было явлено чудо Божьего промысла». Но тогда Марии подсказали, что трон просто так ей никто не отдаст, и ей придется повоевать за свое право быть королевой.
— Мне нравится, — подхватила Елизавета. — Пожалуй, я так и скажу: «Нам было явлено чудо Божьего промысла». Когда это произойдет, ты ведь будешь рядом со мной? Да, Ханна?
Я оглянулась — нет ли поблизости чужих ушей, но Елизавета знала, что нас никто не подслушивает. Она никогда не шла на риск. Ее друзья нередко кончали свою жизнь в Тауэре, но принцесса выскользнула даже оттуда.
Маленькая кавалькада была готова тронуться в путь. Елизавета посмотрела на меня и улыбнулась из-под широких полей своей
бархатной шляпы.— Приезжай ко мне поскорее.
— Если смогу, приеду. Храни вас Господь, ваше высочество.
Она нагнулась и потрепала меня по руке.
— Я буду ждать, — сказала Елизавета, и в ее глазах заплясали озорные искорки. — Я выживу и доживу.
Король Филипп писал Марии часто, но его письма никогда не были ответами на ее нежные любовные послания и просьбы поскорее вернуться к ней. Его письма были краткими, деловыми и больше напоминали распоряжения жене по ведению дел в королевстве. Филипп упорно не отзывался на ее мольбы поскорее вернуться домой; он даже не сообщал, когда вернется, и не позволял ей приехать к нему. Поначалу в его письмах еще ощущалась теплота. Филипп убеждал Марию подыскать себе какие-нибудь занятия, отвлекающие ее от тягостных дум, и не вздыхать о разлуке, а с надеждой смотреть в будущее, когда они вновь окажутся вместе. Но затем он просто устал. Письма Марии приходили к нему ежедневно, и в каждом — мольбы и требования поскорее вернуться; в каждом — подробные описания ее страданий и предостережения, что она может не пережить разлуку. Филипп был глух к ее мольбам. Он писал все суше. Его письма превратились в распоряжения государственному совету, как надлежит решить то или иное дело. Королеве не оставалось ничего иного, как приходить на заседания совета с очередным его письмом в руках и передавать своим советникам приказы человека, который был королем лишь номинально. Она была вынуждена подкреплять его приказы своей властью и говорить, что целиком согласна с ними. Советники встречали королеву довольно холодно. Им надоело видеть ее вечно покрасневшие глаза. Они открыто сомневались в том, что испанский принц, занятый собственными войнами, помнил и радел об интересах Англии. Единственным другом и спутником королевы был кардинал Поул. Однако он слишком долго пробыл в изгнании и слишком подозрительно относился к англичанам. Рядом с ним Мария и сама ощущала себя королевой в изгнании, окруженной не любящими подданными, а коварными врагами.
В один из октябрьских дней, перед обедом, мне зачем-то понадобилась Джейн Дормер. Не найдя ее в привычных местах, я решила заглянуть в часовню, поскольку знала ее обыкновение бывать там чаще положенного. К своему удивлению, я увидела там не Джейн, а Уилла Соммерса. Он стоял на коленях перед статуей Девы Марии, готовясь поставить свечку. В другой руке у него был зажат остроконечный шутовской колпак с колокольчиком. Пальцы шута обхватили колокольчик, чтобы тот не нарушил тишину часовни.
Уилл никогда не казался мне особо набожным. Я тихо отошла и встала в дверях. Я видела, как Уилл отвесил низкий поклон, а затем перекрестился. Тяжело вздохнув, он встал и побрел к выходу: ссутулившийся и выглядящий старше своих тридцати пяти лет.
— Уилл, — тихо позвала я.
— А, это ты, дитя мое, — вздохнул он.
На его губах тут же появилась приветливая улыбка, но глаза оставались мрачными.
— У тебя что-то случилось?
— Я молился не за себя, — торопливо ответил он.
— Тогда за кого?
Шут огляделся по сторонам. Кроме нас, в часовне не было никого. Он повел меня к скамье. Мы сели.
— Ханна, как, по-твоему, ты можешь повлиять на ее величество? — вдруг спросил он.
Мне оставалось лишь горестно покачать головой.
— Увы. Сейчас она слушает лишь кардинала Поула и выполняет то, что пишет ей король. Но прежде всего, она слушает собственную совесть.
— А если бы ты поговорила с ней не от себя, а от имени своего дара, она бы тебя послушала?
— Может, и послушала бы, — осторожно ответила я. — Но ты же знаешь, Уилл, мне не дано управлять своим даром.
— Но можно притвориться, — подсказал шут.
Я вздрогнула.
— Это священный дар! И притворяться — явное богохульство!
— Дитя мое, я бы ни за что не стал тебя просить, но больше некого. Недавно по обвинению в ереси схватили троих священнослужителей. Скорее всего, их признают виновными и сожгут. Вот имена этих несчастных: архиепископ Кранмер, епископ Латимер и епископ Ридли.