Чтение онлайн

В тот вечер огромная лужа у ворот постоялого двора «Полтора орла» впервые покрылась льдом. Вот и осень кончается, подумала Арника, стоя под облачным небом. Темным северным краем небо навалилось на дальние холмы, за которыми раньше был город Изсоур. Здесь, близ Сырого Леса, три большие дороги — из Антара, из Кардженгра и из самой столицы — превращались в одну, ведущую мимо ворот постоялого двора в этот великий город. С тех пор как Изсоура не стало, дороги год от года все больше зарастали бурьяном и постепенно сливались с окружающими пустошами. За все лето здесь проехало лишь два обоза — последние уцелевшие жители покидали эти места, двигаясь на юг, на поиски лучшей жизни. Отсюда были хорошо видны руины замка Иволин на самой высокой

Арника присела на корточки, ненадолго прижала ко льду палец и стала рассматривать возникшую маленькую луночку. Странно, думала Арника, почему в мире все гораздо легче ломается, нежели создается. Чтобы исчез след минутного прикосновения, воде и холоду придется трудиться целую ночь. Чтобы заново отстроить сожженный в одну ночь замок, понадобится, наверное, больше года. Может быть, где-нибудь далеко-далеко есть на свете такие края, где разрушать так же трудно и долго, как у нас — строить и чинить…

Стало зябко, и Арника привычным движением закуталась в длинные пушистые волосы. Ей летом исполнилось двадцать, но, так как никто к ней ни разу не сватался, она носила вышитую ленту на лбу и никогда не заплетала кос.

Однажды в раннем детстве она вдруг заметила, что не может быть вместе с другими людьми. Что-то отделяло ее от них, что-то прозрачное, но непреодолимое. И только совсем недавно Арника обнаружила, что пространство вокруг нее плотнее, чем везде. Скорее всего, оно сжато так, что один шаг вмещает в себя тысячу шагов и люди на самом деле гораздо дальше от нее, чем кажется.

Именно потому никто никогда не слушал ее речей, не приглядывался к выражению ее лица. Она старалась подходить к людям как можно ближе, но расстояние все равно оставалось очень большим. Сами люди этого не замечали, говорили с ней из своего дальнего далека, не заботясь о том, поймет Арника или нет. Расстояние часто искажало смысл их слов, а они сердились, порой даже кричали на Арнику, будто она была виновата.

Совсем иначе было с вещами. Вещи были рядом, их речи Арника всегда понимала. Цветные нитки говорили ей, как именно они хотят лечь на ткань, она всегда исполняла их просьбы, и лучше ее вышивок не было во всей округе. Блюда для особых гостей готовила только Арника. Выуявь тоже неплохо стряпала, но не знала, что обычно овощи и крупы сами говорят, как с ними нужно поступить, чтобы получилось вкусно. По скрипу ворот Арника могла определить, нравятся ли им въезжающие гости, а по едва слышным звукам из кладовой — догадаться, какое настроение сегодня у Закаморника, маленького существа, которого, кроме Арники, никто не видел.

Она могла беседовать с лесом и его существами так же непринужденно, как с домом и его вещами. Она знала, в какой из последних дней зимы начинает оттаивать ветер, и умела ловить в осенних лужах отражения пролетающих птиц.

Наступили сумерки, и глаза Арники поменяли цвет с голубого на серый. В сумерках она видела гораздо лучше, чем другие, — наверно из-за того, что мир вокруг менял цвет одновременно с ее глазами. Никто бы не разглядел цепочку всадников, движущихся по темному склону дальнего холма, как раз там, где раньше по вечерам мерцали тусклые огоньки деревни. А она разглядела. Один стремительно летел впереди, и остальные, усталые, изо всех сил торопились следом. Они спускались прямо в лес, где жил снегль. Конечно, они ничего не знали о снегле, иначе бы ни за что не поехали через лес сейчас, поздней осенью, да еще в сумерки, когда снегль, говорят, выходит на дорогу и, задрав клыкастую морду, ждет Первый Снегопад. А когда дождется, сразу же меняет цвет с дымчатого на светящийся белый. Арника проследила, как всадники скрылись среди облетевших, подернутых серебристым туманам деревьев, и вернулась к своему занятию.

Десять аккуратных луночек красовались на льду, располагаясь по кругу на одинаковом расстоянии друг от друга. В центре Арника задумала растопить самую главную лунку, такую, чтобы в нее вместилось отражение синицы. Палец совсем онемел и почти не почувствовал, как она сунула его в рот и слегка покусала.

— Симзуть! А ну в дом! — На пороге у открытой двери стоял

Арника сосредоточенно грызла палец. Она постоянно давала понять брату, чтобы он не называл ее чужим именем. Но брат был самым далеким из всех и никогда ее не понимал.

— Симзуть! — Арника знала, что имя человека заключено в его голосе и запахе. По голосу и запаху можно легко узнать, как звать любого. Имя брата было Наледь. Но в роду Арники все женщины носили имя Симзуть, а все мужчины были Мзымвиками. И выходило, что она Симзуть Мзымвикна, сестра Мзымвика Мзымвикича. Она никогда не откликалась на это имя, но упрямый брат не оставлял надежды приучить ее.

— Да что это за девка, — с досадой произнес он и начал спускаться с крыльца.

Мзымвик был хром, правая нога все время подламывалась, на краткий миг он начинал падать, но вовремя подставлял другую ногу. Арника всегда зачарованно наблюдала эту череду незаконченных падений, пока у нее не начинала кружиться голова. На этот раз она нарочно на брата не смотрела, до тех пор пока он не встал прямо над ней.

— В дом, говорю, иди! Темнеет.

Глаза Мзымвика никогда не менялись, оставаясь прозрачно-голубыми. Его бледное лицо в сумерках казалось тоже почти прозрачным и ненастоящим: поджатые губы, острый нос, редкие светлые волосы, слипшиеся на лбу.

— Поднимайся, поднимайся! А то придет фырлок и утащит тебя в лес!

У брата все было ненастоящим, даже гнев. И пугал он не взаправду: придумывал, что фырлоки злобные, и Арника им зачем-то очень нужна. Она раньше видела фырлоков, угрюмо поедающих землянику на опушке, они были почти как люди, лохматые, грязные, но вовсе не страшные. Она подозревала, что Закаморник тоже фырлок, только маленький и домашний. Говорили, что фырлоки живут только по соседству с людьми, наверное, это было правдой — после того как Иволин и Подхолмье сожгли, лесных фырлоков не стало. А Закаморник остался, правда, сделался совсем тихим и лишь иногда печально шуршал в мешке с луковой шелухой.

В прошлом богатый постоялый двор «Полтора орла» принимал столько проезжающих, что пришлось возвести второй этаж с комнатами для знатных гостей и пристроить кое-где клетушки для нищих странников. Комнат было восемнадцать, и убранство каждой ни в чем не повторяло остальные. В обширных подвалах всего было вдоволь, и каждый мог заказать здесь обед по своему вкусу и кошельку. Хозяину ничего не стоило поднести антарским рыцарям роскошного флангерского вина, угостить купцов из Кардженгра изысканными пряными блюдами, монахам с Порубежья предложить особые постные яства под названием «Трапеза отшельника», а непритязательным горожанам — хорошо прожаренную говядину и пиво. По вечерам гостей развлекал пением и музыкой Кривой Кыварт, лучший флейтист и певец этих краев, живший в «Полтора орла» на постоянном довольствии. Кривого Кыварта приезжали послушать из самого Изсоура. Говорят, своим пением он однажды заставил улыбнуться королевского посланника, а ведь всякому известно, что королевские посланники не улыбались никогда.

Теперь огромный дом, чудом уцелевший после разора, учиненного в этих местах армией герцога Хэмга, был пуст и темен. В единственной теплой комнате на нижнем этаже жил хозяин Мзымвик Мзымвикич с женой Выуявью и Арника. С наступлением заморозков в комнату взяли еще и козу, которую Выуявь не любила и называла скотиной. Тут же отирался тощий кот, неизвестно чем питавшийся, потому как мыши в доме перевелись давным-давно.

Окна Мзымвик заколотил досками и законопатил, чтобы не терять тепла. Выуявь ворчала, что из-за этого темно как в погребе и тратится много лампового масла. Но дров в печь она не жалела, топила так, что воздух становился густым, как теплое молоко. Выуявь в одной рубахе садилась к зеркалу, ставила перед собой лампу, распускала длинные черные косы и долго расчесывала их, пристально глядя на свое отражение. Драгоценное зеркало, сделанное в Кардженгре и купленное Мзымвиком на давней ярмарке, с невиданной точностью и ясностью отражало скуластое лицо хозяйки, складки в уголках рта, широкие, сросшиеся брови, огонек, пляшущий в глубине зрачков и спрятанную во взгляде тоску.