Чтение онлайн

— Может, можно спасти ребенка? — взмолилась Мэри, вцепившись в руку сестры. — Может быть, с ней все хорошо?

— Ох уж этот черт и его сифилис, — вполголоса пробормотала Баки, вытирая обильно вытекавшую кровь чистыми полотенцами. — Ни у кого из Керков никогда не было проблем с вынашиванием детей.

Мэри пожалела, что рассказала про сифилис.

— Скажи врачу, что мне нужен этот ребенок. Он должен его спасти.

Но вязкая и темная кровь с металлическим запахом никак не останавливалась, и Мэри уже знала, что это конец. Неделю она

лежала в кровати, отказываясь от пищи и повернувшись лицом к стене, и плакала горькими слезами, от которых начинало саднить в груди. Жак тоже плакал и крепко ее обнимал, ища утешения, которого Мэри не могла ему дать.

Врач сказал, что причиной мог быть и не сифилис, но в глубине души она не могла перестать винить Жака, хотя вслух никогда об этом не упоминала. Кого считала виноватым Баки, было понятно по суровому выражению ее лица. Она уехала в Балтимор, чтобы сообщить новость родным.

Все лето Мэри не выходила из дома. Ей было невыносимо общение с людьми, не было сил доехать до пляжа, чтобы подышать свежим воздухом, как советовал Жак. Она видела, что муж тоже подавлен. Чтобы снять напряжение, он каждый день после работы наливал себе бокал красного вина, а потом на протяжении вечера выпивал еще несколько. Она часто замечала, что у него в глазах стоят слезы, и понимала его — ведь это была и утрата Жака тоже, — но помочь ему не могла, потому что слишком глубоко было ее собственное горе.

Друзья присылали приглашения, но Мэри всем отказывала, ссылаясь на плохое самочувствие. Кое-кто из них посылал свежесрезанные цветы, а кто-то отправлял посыльных с целебными отварами или легкими заварными муссами, но Мэри все равно не могла собраться с духом, чтобы показаться в обществе. Но как-то раз субботним днем, когда Жак ушел на прогулку в одиночестве, в дверь позвонили, и горничная объявила, что это пришел мистер Эрнест Симпсон и очень настаивает на том, чтобы увидеть хозяйку.

— Проводите его сюда, — согласилась Мэри и поставила кляксу на письмо, которое в тот момент писала.

— Вы так бледны! — воскликнул Эрнест, увидев Мэри. — Мне жаль, что не всё у вас гладко, но я просто не мог больше ждать, когда смогу снова побывать у вас.

— Это очень мило с вашей стороны, — ответила она. — Сейчас я позвоню, чтобы нам принесли чаю.

— Я купил для вас книгу, которая только что вышла. — Он протянул ей коричневый бумажный сверток. — Я почти не сомневаюсь, что вам понравится.

Мэри развязала веревку, развернула бумагу и прочитала заглавие:

— «Великий Гэтсби». Звучит необычно. Я еще ничего не читала у мистера Фицджеральда, хотя, конечно же, слышала о нем.

— Отзывы о книге совершенно разные, но лично я считаю ее литературной жемчужиной, и мне хотелось бы узнать и ваше впечатление. Обычно мы с вами сходимся во мнениях.

Эрнест подвинул стул ближе к Мэри, и некоторое время они проговорили о книгах. Затем она справилась о Доротее идевочках, а после беседа прервалась. Эрнест внимательно изучал лицо Мэри, стараясь понять ее настроение, и Мэри пришлось прервать молчание.

— Я полагаю, вам интересно узнать о характере моей болезни, но вежливость не позволяет вам спросить об этом прямо. Что ж, я откроюсь вам и расскажу все как есть, но умоляю вас сохранить это в тайне.

— Разумеется. — Эрнест поерзал на стуле.

В мае я потеряла ребенка. Вот уже в третий раз я забеременела, но в скором времени лишилась малыша, и сейчас я скорблю о ребенке, которого мне, похоже, никогда не суждено иметь. Вот почему я не появляюсь

в обществе. Это то, с чем я рано или поздно должна буду примириться.

Эрнест выглядел до такой степени опечаленным, что это тронуло Мэри.

— Мне очень жаль слышать это, — сказал он. — Вы были бы изумительной матерью. Может быть, вы все-таки ею станете. Ведь вы еще достаточно молоды.

Вы очень добры, но в следующем году мне будет уже тридцать, и я подозреваю, что мой поезд ушел. Не всем суждено испытать такое счастье, как вам с Доротеей. Я найду что-нибудь другое, чему можно посвятить жизнь. — Мэри стало легче после того, как она произнесла эти слова. Впервые она почувствовала, что жизнь может иметь смысл и без детей.

— Может быть, вы станете писательницей, — предположил Эрнест, — или поэтессой.

Эти слова пробудили в ней какое-то новое ощущение, и Мэри рассмеялась:

— О боже, в этом я сомневаюсь. Как бы то ни было, спасибо вам за то, что не говорите мне о том, что это Божья воля, как постоянно твердит моя мать. Богом меня не убедить, если уж на то пошло.

Эрнест посмотрел на потолок, а потом снова на Мэри.

— Нет. Молния с небес вас не поразила. Это радует.

Они проговорили больше часа, и у Мэри появилось удивительное ощущение, что она вышла из своего кокона и обнаружила, что тяжелое бремя горя, которое давило на плечи все лето, стало легче. Она увидела в себе женщину, которой снова интересна жизнь, — и что-то изменилось. По крайней мере, ей снова захотелось вернуться в мир, где первые падающие на землю листья знаменуют собой наступление осени.

От Уоллис почти не было известий, пока она была на Дальнем Востоке, но в декабре 1925 года пришло письмо из места, находящегося неподалеку.

«Я вернулась, — писала она, — и живу в городе Уоррентон, штат Виргиния. Мне сказали, что этот способ получить развод потребует меньше всего затрат. Я должна прожить здесь год, и это будет стоить триста долларов, но игра явно стоит свеч!

Здесь, в Уоррентоне, есть два-три человека, с которыми можно общаться, но, боюсь, я скоро устану от них, и надеюсь, что вы с Жаки не будете возражать, если я появлюсь у вас на пороге, брошу свой багаж и стану умолять вас вернуть мне бодрость духа».

Мэри улыбнулась: может быть, небольшая доза «уодлис ификации» — это как раз то, что доктор прописал.

Алекс вернулся в Брайтон вечером после похорон, и следующее утро они с Рэйчел провели в постели, изучая воскресные газеты. Рэйчел очень соскучилась по любимому за неделю. Для нее это время оказалось очень нервным, и ей хотелось обсудить все произошедшее с Алексом.

— Как магазин? — спросил он, целуя Рэйчел в плечо. — Возвращаешься в русло?

— Вчера открылась, но заработала всего пару сотен фунтов стерлингов, потому что ассортимент еще невелик. — Ее так и подмывало рассказать любимому о страхе, сдавливавшем грудь тугим кольцом, и паническом ужасе, что она потеряет всё, над чем так долго работала, но гордость оказалась сильнее.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? Может, попросить друзей, чтобы они прошерстили гардеробы своих бабушек?

Алекс старался помочь, но Рэйчел не хотелось, чтобы все их друзья узнали о ее трудностях.