Король живет в интернате
Шрифт:
— Что, в столовой не успел наесться?
— А тебе что? — нахмурился тот. — Мешаю?
— А то, что катись отсюда! Тоже мне, крошками, будет сорить!
Андрей, услышав голос парнишки, взглянул в его сторону, и на душе отчего-то сделалось тревожно. Где он слышал этот голос? Где видел этого парнишку? Черноглазый. Курносый нос… Где же видел его?.. И вдруг Андрея бросило в жар. Вспомнил! Улица Гастелло? Это же парнишка, которого он записал вратарем в «футбольную команду»! Тот, что принес рубль сорок и сказал, что больше не мог достать. Его, кажется, Сенькой зовут.
Вот так встреча! Что же теперь
Но может ли Сенька узнать его? Тогда Андрей был совсем иначе одет, прическа была другая. Вон Петя-замзав увидел Андрея без всякой маскировки, и то не сразу вспомнил…
Размышления его прервали девичьи голоса. Андрей увидел Светлану и еще двух девочек с ней. У всех на рукавах белели повязки с красными крестами. Андрей уже знал: это санитарная комиссия. Смотрят спальни. Светлана у них главная.
«Вот бы проверить на ней, — подумал Андрей. — Узнает меня или нет?» Он направился к спальне, где скрылись девочки, и заглянул в открытую дверь. Члены комиссии ходили по комнате, заглядывали в тумбочки, проводили пальцами по оконным рамам и спинкам кроватей. Но здесь жили бывалые интернатовцы — шестой класс «А», и строгие девочки ни к чему не могли придраться.
— Пошли дальше, — сказала Светлана. В дверях она чуть не столкнулась с Андреем. Скользнув по нему равнодушным взглядом, проговорила: — Пока одни пятерки у них. Лучше всех идут.
У Андрея немного отлегло от сердца: не узнала.
И все же весь этот день из головы у него не выходил черноглазый Сенька. И где бы ни был Андрей — а школе, во дворе, в общежитии, в столовой, — он неизменно помнил о нем. Эта беспрерывная настороженность, мысли все об одном и том же буквально измотали Андрея за день. Он уже не разговаривал, не шутил. Когда Митяй предложил пробраться после ужина в сад за яблоками, Андрей отказался.
— Эх, ты! А еще Королем назвался, главным! Сдрейфил!
— Ничего не сдрейфил, — вяло защищался Андрей. — Просто не хочу… Нету настроения, понимаешь…
Митяй не хотел понимать. Он лишь скривил в презрительной усмешке губы. Впрочем, Андрея мало заботило, что о нем подумает приятель.
Только на другой день к вечеру он несколько ожил. Была суббота, и все стали собираться по домам. Раиса Павловна, перед тем как разрешить Андрею идти, сказала:
— Кстати, Королев, чуть не забыла. Сходи в парикмахерскую. Ну зачем такие волосы отрастил! Как стиляга.
— Наголо? — испугался Андрей.
— Небольшой чубик можешь оставить. Только небольшой.
Дома
Дома его ждали. В комнате было прибрано, чисто, пахло пирогами. Нинка, повиснув у него на шее, крепко сцепила руки и не хотела отпускать. Ирина Федоровна прикрикнула на нее:
— Будет, будет! Задушишь.
На матери была зеленая шерстяная кофта, которую она надевала для гостей и по праздникам.
— Супу, Андрюша, не поешь? — спрашивала она. — Хороший суп, с бараниной. Или котлетку
дать с картошечкой?— Да я сыт. Честное слово. Недавно обедал.
— Ну, чайку тогда попьешь. Мы тут с Нинушкой пирогов с яблоками напекли.
Чай ему налили в голубую чашку с золотой каемочкой. Чашка эта, по словам Ирины Федоровны, принадлежала ее матери и потому хранилась как память. Брать ее никому не разрешалось. А варенья ему положили столько, что хватило бы на троих.
От такого внимания Андрей чувствовал себя стесненным. На расспросы отвечал солидно, коротко. А все повторял баском:
— Да вы сами чего не едите? Все мне подсовываете.
Стало темнеть. Включили свет. Ирина Федоровна принялась убирать посуду, а Нинка потребовала, чтобы он сел на диван и посмотрел «картины», какие она научилась рисовать в детском саду. Андрей с улыбкой рассматривал кривобокие дома, куцые елки, смеялся над забавными человечками с растопыренными пальцами, а сам думал: «Полтора месяца еще не прошло. Но, может быть, она приехала?»
Разыскав на шкафу, среди немногих запылившихся книг, журнал «Огонек» (когда-то взял у Евгении Константиновны и не возвратил), Андрей пригладил волосы и, сказав матери: «Я — минут на пятнадцать», вышел на лестницу. Постоял, послушал и надавил кнопку звонка.
— Кто там? — послышался встревоженный голос бабушки.
— Это я, я — Андрей. Из соседней квартиры. Помните? — приглушенным голосом сказал он.
— А-а! — обрадовалась Прасковья Ульяновна. Проходи, проходи, касатик. Давно тебя не видно.
В комнате — никого. Ваза, стоявшая обыкновенно с цветами, была пуста. Андрей понял: Евгения Константиновна не приехала. На всякий случай спросил: — А ваши еще не вернулись?
— Послезавтра жду. Павлуша телеграмму прислал. В понедельник, сообщает, приедут. Да и пора. Загулялись. Оно, конечно, приятно — курорты, море и все такое, да, как говорится, делу время, потехе час. Скорей бы. Совсем заждалась. Жду, а сама, Андрюшенька, переживаю. Боюсь чего-то…
— Чего же вам бояться?
— Да вот не знаю, как с Евгенией-то поладим. Сойдемся ли. И мала, говорят, птичка, да коготок востер. Боюсь ее. А как бы хотелось, чтобы по-хорошему, по-родному все было. Очень мне нравится здесь. И чисто, и тепло, и уютно. Только бы все по-людски, по-семейному…
Андрей с грустью смотрел на цветную фотографию Евгении Константиновны, на овальное зеркало, в которое она так любит глядеться, на безделушки, на флаконы с духами… Улыбнувшись, он растроганно проговорил:
— Не бойтесь, бабушка, все будет хорошо.
— Ох, ох, — вздохнула она. — Добро, кабы так-то… Вот не знаю, — оживилась она, ума не приложу, чего на обед им сготовить к приезду? Суп она любит или борщ?
Андрей тоже не знал этого.
— Вы цветы поставьте в вазу. У нее всегда цветы стояли…
Посидев еще с минуту, он простился. Журнал унес с собой.
Андрей спустился вниз, на улицу, и в нерешительности остановился. Дружков, что ли, проведать? Он поежился — было ветрено, прохладно. На проволоке поскрипывала лампа. Она раскачивалась на ветру, и желтоватый блин света от нее шарахался по кустам и деревьям, мотался из стороны в сторону. Где-то далеко-далеко натужно пыхтел паровоз — тащил на подъем товарняк. Андрей вернулся домой.