Корабль плывет
Шрифт:
Размышляя о том, чья школа лучше, щукинцы сразу заметят, что они мхатовцев переигрывают по числу знаменитостей, то есть в каком-то измерении популярности ее у актеров-щукинцев больше. Выпускники школы-студии в ответ скажут, что все наоборот. Щукинцы тут же возразят, что чуть ли не половина их выпускников, от Чурсиной до Миронова, — самые узнаваемые актеры кино, а МХАТу такое количество кинозвезд и не снилось. Тут патриот школы-студии возмутится. Давай поспорим, скажет он. По количеству великих ролей, по-моему, мы ведем три к одному по всем статьям. И в театрах та же картина.
Щукинская школа ориентировала своих выпускников в первую очередь на Театр Вахтангова, который принципиально никогда не берет никого из других театральных вузов. За всю историю Театра Вахтангова, по-моему, там только три или четыре человека оказались приглашенными со стороны, и то чуть ли не при создании театра. И если мне будут называть, кроме Театра Вахтангова, где действительно блистают Ульянов, Яковлев, Борисова, другие, даже столичные театры, где работают выпускники Щукинского, дальше уже пожиже пойдет. Андрей Миронов — да, популярен невероятно. Он был премьером Театра сатиры. Но возьмем «Современник», становление этого театра, его лучшие годы. Здесь практически сплошная школа-студия МХАТ. И все: от Табакова до Ефремова, от Сергачева до Мягкова — одна команда. Кто сейчас в «Современнике» из других школ? Гафт, Неелова, кто еще? Суперзвезды БДТ — Доронина и Басилашвили — мхатовцы. То есть мхатовцы явно перевешивают по всем статьям. Дальше оппоненты назовут Костю Райкина. Невероятный работяга, но не тот театральный взлет.
Мы с Колей смотрели «Фигаро» с участием Лии Ахеджаковой. Спектакль этот поставил Кирилл Серебренников. Марселина из Ахеджаковой получилась великолепная — нам было смешно до слез! Серебренников осовременил Бомарше, переложив его на новый лад. Актеры выходят на сцену в современных костюмах и говорят привычным нам языком. Сюзанна — девочка из провинции, мечтающая завоевать столицу, граф Альмавира — крутой бизнесмен. Фигаро, которого играет Женя Миронов, — интеллектуал, вынужденный пойти на службу к богатею, потому что он из бедной семьи и у него нет ни копейки. И хотя Миронов играет замечательно, мы, надо сказать, с Колей остаемся приверженцами старой актерской школы. И для нас Фигаро все равно был и остается Андрей Миронов, а князем Мышкиным — Юрий Яковлев, но никак не Женя. До уровня игры своих предшественников он, к сожалению, не дотягивает. Вот взять хотя бы нашумевший телесериал по роману Достоевского, поставленный нашим другом Владимиром Бортко. Несмотря на отдельные актерские удачи (как всегда хороша Инна Михайловна, убедительны Басилашвили в роли ее мужа-генерала и Петренко — Иволгин), в целом экранизация не сравнима с шедевром Пырьева, в котором блистают Яковлев и Борисова. Ну нет в телесериале той же глубины и силы! Настасья Филипповна вообще кажется красоткой из «мыльной оперы» и даже Женя Миронов — хотя я очень ценю его многие работы — явно не тот князь Мышкин, каким, по-моему, его написал Достоевский. В исполнении Жени не хватает той невыносимой боли, трагизма, глубины, которая была в игре Яковлева. Мы с Колей так плакали, сопереживая его Мышкину. Понятно, что это не фильм, а сериал, но я все равно считаю: все дело в исполнителях. Когда Яковлев-Мышкин в сцене, где Ганя дает ему пощечину, произносил: «Как же вы потом будете жить? А как же вам потом будет стыдно!», мы не могли удержаться от слез. Такая невыразимая боль стояла в его глазах, сквозила в его голосе — он переживал не за себя, а за Ганю, за его изломанную душу.
«Гамлет» — единственная театральная постановка Андрея Тарковского, и мы благодарны судьбе, что осуществил ее он именно в нашем «Ленкоме». В главной роли выступил Толя Солоницын. Гертруду играла Маргарита Терехова, Инна Михайловна Чурикова — Офелию, а Володя Ширяев — Клавдия. На роль Лаэрта Андрей вначале пригласил Олега Янковского. Но тот отказался — мечтал только о роли Гамлета (в дальнейшем он и сыграл его у Панфилова, лет через пятнадцать). Тогда Лаэрта стал репетировать Коля.
Спектакль был совершенно сюрреалистический. На сцене возникала параллель: Гамлет — это Христос. Главный герой воплощал христианскую идею всепрощения. Он бездействовал не оттого, что у него не хватало темперамента, физических и умственных сил, а потому что считал, что сделать ничего нельзя. Он всех прощал, в том числе и Клавдия — убийцу его отца… В то время мы все еще не до конца понимали идею этого новаторского спектакля. Тарковский, опережая свое время, устремлялся вверх. У спектакля был потрясающий финал. На сцене — гора трупов, неподвижные тела лежат друг на друге. Первым падает на сцену сраженный Лаэрт, на него опускается Гертруда, на нее — Клавдий, потом — Гамлет. Понятно, что в самом низу этой кучи малы всегда оказывался Коленька. Нетрудно было догадаться, как не сладко ему приходилось. Он даже шутил иногда: «Когда же кончатся эти бесчисленные смерти, эти трупные дела!» В самом конце пьесы Тарковский воскрешал Гамлета. Когда тот медленно поднимался с пола, раздавалась какая-то нездешняя, небесная музыка Артемьева. Звуки флейты были так чисты, так возвышенны — казалось, сама Богоматерь запела — такой они были пронзительности и чистоты. И под эти звуки восставший из мертвых Гамлет пристально вглядывался в зал, потом подходил к горе мертвых тел. Сначала он поднимал Клавдия, целовал его в уста и смотрел ему в глаза… Затем оживала Гертруда. Он тоже целовал ее в губы и смотрел в глаза. Все это молча — текст-то шекспировский уже закончился. Последним Гамлет поднимал с земли Лаэрта. И потом они стояли — все в крови. Он смотрел каждому в глаза, держа за руки: «Мол, что делать, как жить дальше?» И это была такой силы сцена, что зал молчал, никто даже не мог аплодировать….
Незабываема работа с этим великим режиссером. Помню, на репетиции он сидит и пьет белое вино, а за ним — Маша Чугунова. Она буквально глядела ему в рот, записывала каждое его слово, потому что он был уже мастером с мировым именем.
А самой запомнившейся его фразой была такая: «Вам не хватает класса… Не хватает класса… Добавьте класса, пожалуйста!»
Деньги и театр
Наша подруга, актриса Таня Дербенева, вышла замуж за датчанина и отправилась жить в Копенгаген. Пригласила меня выступить в Российском культурном центре. На этот концерт одна женщина привела своего мужа, который пятнадцать лет назад эмигрировал из СССР и ненавидел все «советское», включая актеров. Он все время был в моем поле зрения и всем своим видом демонстрировал недовольство и презрение. А это, согласитесь, не может не раздражать. Вдруг посреди концерта он встал и пошел к выходу. Затем вышел в фойе и, как мне потом рассказали, забился в истерике. Билетерши стали его успокаивать: «Что вы, перестаньте нервничать!» «Что он со мной сделал? Он меня выворачивал, он мне душу перевернул!». И плачет, плачет! Значит, все-таки действует! Это театр. Театр.
Таня мне рассказывала, что они в этой Дании без проблем дивана не могут купить. Потому что, если сегодня притащат диван, который ей нравится, то завтра соседка настучит: «На какие средства? А налоги он заплатил?» Муж как переводчик русских книг получает мизер. Потому никак не может купить выбранный женой диван. Она мечтательно: «Как я его хочу». Муж отвечает: «Нам не нужны неприятности». Вот плата за «социализм с человеческим лицом»…
Этого города не существовало, он был стерт в ноль. То ли Кельн, то ли еще какой-то крупный германский центр. Восстановили буквально по кирпичику, по фотографиям. Весь город. Построили, по сути дела, заново. Сидит в нем толстая фашистская харя, пьет пиво, и ему хорошо. У него нет проблем. Думаю, мне бы сейчас гранату, сука, лимонку… Ну за что, ну почему?
Я выхожу в Москве на улицу Горького, ныне Тверскую, где ходят люди около витрин и никогда в жизни выставленных в них товаров не купят. Мой друг проработал и прожил всю жизнь в «Ленкоме», никогда не мог купить себе самой маленькой машины. Купил велосипед. Он говорит: «Сучья профессия, ненавижу театр!» Заслуженный артист. Я: «Брось, да что с тобой?» Но ведь он — не последний артист, как профессионал вполне состоялся в театре, но не в кино. Хотя интересно играет в эпизодах. У него роли, пусть не главные, он не премьер, но зато в столичном театре, одном из самых популярных в стране. У него молодая жена, маленький сын, еще школьник. Гениальный парень. «Папа, родительский комитет собирает по 50 рублей. У учительницы день рождения». Я ему: «Сынок, передай им, пожалуйста, пусть они сами пока положат свои 50 рублей, а 16-го зарплата, и я деньги верну». «Сын уходит, — говорит мой друг, — а я хочу себя убить. Ты знаешь, Коля, чего мне стоило такое произнести? Я для него кумир, отец, заслуженный артист. Пятьдесят рублей! Одна бутылка
водки. И я не смог себе позволить таких неожиданных расходов». Рассчитано все, вплоть до копейки. Я снимался в сериале, пристроил туда друга, он неделю отработал, и на эти деньги семью отправил отдыхать. Ужас. Сучья профессия.Колины концерты — особая часть его творческой жизни. Надо сказать, он ничего не делал так, левой ногой. Он всегда выкладывался на полную катушку. Работал на износ. Случалось мне повидать немало халтурных концертов, на которых маститые актеры, поговорив о себе великом и любимом, рассказывали несколько баек, отвечали на два-три зрительских вопроса — и все — раскланивались: «До новых встреч!» А у него была задача — перевернуть зал. После концерта он был весь мокрый, и зрители тоже были все мокрые, потому что они работали, творили вместе с ним. Он энергетически заражал людей, заставляя ощущать и мыслить в том ключе, в котором он сам воспринимал жизнь. Коля так разговаривал с людьми, что они не могли остаться равнодушными. Он говорил о наболевшем, о своих насущных делах, проблемах, о том, что ему нравится и не нравится в нашей стране, за что он ратует, что читает… Было ощущение, словно священник проповедь читает — вот такими были его концерты. На них люди, как и на «Юноне» переживали катарсис, очищение…
Что творилось после его концертов! Зал просто разрывало. Люди неистово кричали, стоя аплодировали.
Когда он ехал на концерт, то так готовился, настраивался, что я не сомневалась: он вернется с победой. Он всегда тщательно подбирал стихи для выступлений. Вот существовала такая острая проблема: уничтожение бездомных кошек и собак в городе. И он взял стихотворение Роберта Рождественского «Монолог царя зверей».
Ты — бесспорно, вершина природы, Мой брат Человек, Только где и когда Ты встречал без подножья вершину?Когда Коля читал эти строки, то сам плакал. А весь зал рыдал. Как вообще можно убивать невинных животных!
Он так читал, что и я не могла удержаться от слез — я, которая наизусть знала это стихотворение и не раз слышала его выступления…
Стихи специально для концертных программ Коля никогда не готовил, как, например, Юрский. У Юрского есть Пушкинский цикл, цикл стихов Бродского, Риммы Казаковой… А Коля заучивал по необходимости и специальной программы никогда не делал.
Он со сцены мог читать ранние стихи Евтушенко, которые ему нравились, и которые требовались для спектакля. Или его привлек «Монолог царя зверей» Роберта Рождественского… Я как-то спросила: «Коля, а почему тебе не прочитать цикл из любимого тобой Есенина?» Он ответил: «Вот смотри: рассказ, стихи, вокал, степ — это должно идти все вместе. Понимаешь? А если я буду читать только стихи, то тогда я что-то могу недосказать своим концертом. А я ведь говорю со зрителями всем своим творчеством!» Поэтому у него в программе было три, максимум четыре стихотворения — не больше. И периодически он их менял, в зависимости от тематики концерта… Но вот чтобы специально заучивать цикл — такого не было. Хотя я считаю, что он читал стихи замечательно.
На Фестивале славянской письменности ему принесли стихи поэтов русского зарубежья, которые у нас еще не были изданы. Он с упоением читал Зинаиду Гиппиус. Открыл для себя в Бунине совершенно новые горизонты поэзии.
Его часто звали читать стихи на радио. Он записал от начала до конца «Пер Гюнта».
Когда они работали над «Гамлетом» у Глеба Панфилова, где Гамлета играл Олег Янковский, Коля учил его правильно читать стихотворный текст, чего в природе у Олега нет.
Коля, как музыкальный человек, особенно тонко чувствовал мелодику стиха, мог пропеть его. Может быть, и жаль, что он не сделал цикл. Возможно, в дальнейшем он бы его сделал, было бы время. А у него все 24 часа были расписаны буквально по минутам.
После его концертов ему приходили десятки, сотни благодарных писем: «Огромное спасибо! Вы нам подарили надежду, вы вернули нам жизнь! Вы вселили в нас веру, любовь». А в одном письме были такие строчки: «Спасибо, что вы побывали с концертом в нашем городе. Это было незабываемо! Напрашивается сравнение с концертом другого известного московского артиста, который тоже недавно побывал у нас. Это была откровенная халтура, жалко, что мы заплатили деньги, которые с таким трудом зарабатываем. Нельзя так неуважительно относиться к зрителям!»
И поэтому приглашали Колю бесконечно. И ему даже пришлось составить жесткое расписание. Он верно в своей книге пишет, что мог два часа на сцене один делать все, что только возможно: петь, танцевать, декламировать стихи, рассказывать о важных вехах своей творческой биографии. Человек два часа один держал аудиторию! И понятно, когда он приезжал куда-нибудь, его радушно встречали — приглашали там выпить коньячка в ресторан. Но он никогда не позволял себе расслабиться, придти на концерт не в форме, схалтурить.
Это был театр одного актера. Моноспектакль, с которым он объездил всю страну.
Школа степа
Лет семь назад ко мне подошел каскадер, с которым я работал на кинокартине «Человек с бульвара Капуцинов», зовут его Николай Астапов. Николай Александрович Астапов. «Коля, помоги». Я спросил: «Чем?» «Хочу создать лучшую в мире школу искусств». Я поинтересовался: «Зачем тебе это надо?» «Понимаешь, — говорит Астапов, — больно смотреть на наших артистов. Горько, противно, обидно. Рыхлые, не в форме. Надо, чтобы у нас выросли свои Бельмондо. А для этого актера надо учить сызмальства. Я хочу добиться того, чтобы со всех театральных институтов мира ко мне бежали и спрашивали: кто у вас сейчас выпускается». Я согласился: «Похвальная идея».
Я знал, кто такой — этот Коля. Он — бессребреник, во-первых. И фанатик, во-вторых. Кстати, у него есть опыт педагогической работы — он преподавал сценическое движение: фехтование во ВГИКе и в Щукинском училище. В нашем театре в спектакле «Трубадур и его друзья» — парафразе «Бременских музыкантов» — Коля ставил пластику. Я мог с ним предметно разговаривать. Спросил: «Где ты хочешь свою школу создать?» Он: «Есть такой город, называется Красноармейск». — «Где этот город?» — «В Пушкинском районе Московской области… точнее, на окраине Московской области». «Сколько, — говорю, — там жителей?» — «Двадцать пять тысяч». В принципе для лучшей в мире школы искусств — самое оно. Так вышло, что у меня получилось ему помочь. Я отправился в Министерство культуры, где тогда был начальником Михаил Ефимович Швыдкой, а я его знаю лет сто, мы дружим семьями с тех давних пор, когда он был даже не заместителем министра, даже не начальником телеканала «Культура», а обычным театральным критиком.
«Миша, так-то и так, — говорю я ему, — поверь мне, святое дело». Вопрос решился довольно быстро. Он вызвал начальника пониже, из тех, что связаны с образованием. Так школа Астапова получила статус государственного учебного заведения. Месяца через четыре звонит мне Коля: «Слушай, ты бы приехал, посмотрел, что в твоей школе делается». (Он даже хотел ее назвать моим именем. Так и сказал: «Давай назовем школу именем Караченцова». Я отбоярился: «Не надо, я живой… пока». Но моя именная стипендия в школе есть.)
Поздней осенью я приезжаю во Дворец культуры города Красноармейска. Нетопленый зал, обшарпанное здание. Битком забитые людьми ряды, все сидят в пальто. Контингент — от шпаны до их родителей. Сажусь в зрительном зале, начинается представление. Гаснет свет, и под потолком в осветительских ложах появляются ангелы божьи — дети от шести до двенадцати лет — и начинают из-под потолка прыгать в оркестровую яму. Мне становится худо. Ничего, все живые, все повылезали на сцену. Дальше на подмостках вместо высокого искусства началась чума, как сами дети говорят. Что они вытворяли, описать невозможно. Выяснилось, что спектр обучения искусству в школе более чем широк: от конного спорта до живописи, от фехтования до акробатики, от степа до актерского мастерства, от хореографии до вокала. К тому же еще и гимнастика плюс обычные школьные предметы. Самых больших успехов дети почему-то добились в степе. Вероятно, оттого, что сам Николай Александрович Астапов им хорошо владеет. Поскольку он каскадер, то прилично показывает довольно широкий эстрадный спектр: от фокусов с картами до жонглирования. Дети его боготворят.