Чтение онлайн

Соколиный Глаз двигался по едва заметной тропинке первым. Выгоревшая тельняшка и солдатские галифе, засученные до колен, державшиеся на одной помочи, придавали ему вид довольно грозный. Так, во всяком случае, казалось Саньке, одетому в темно-синий, почти новый, вельветовый костюмчик. Что их уравнивало, так это то, что оба были босиком и без фуражек. Но если Кимка не носил башмаков и кепки летом из чисто экономических соображений, то Санька — из принципа.

Страшно пробираться по камышовым дебрям, даже если солнце светит «в миллион звездных сил», как утверждает Соколиный Глаз. На тропе все равно сумерки. Солнечные лучи не в силах пробиться сквозь плотную завесу стрельчатых камышовых листьев, переплетенных дикими вьюнами.

Тигры

На кладбище старых кораблей покоятся три изъеденные ржавчиной нефтеналивные баржонки, баркас «Самара», допотопный колесный буксир «Марат» (бывшая «Императрица Мария») и некогда гордость каспийцев — трехвинтовой богатырь «Аладин». Главные двигатели и котлы с кораблей сняты, все, что было ценного, из кают забрано, остальное брошено на произвол судьбы, отдано на растерзание дождям и ветру.

А вот и «Аладин». От своих собратьев он и впрямь отличается красотой линий и величиной. Глядя на этот буксир, не скажешь, что он свое уже отходил. Мостик, мачта и рубка по-прежнему смотрят на мир зорко и вызывающе. Кажется, стоит капитану подойти к телеграфу и отдать привычное приказание «Полный вперед!», как закрутятся громадные винты, литой форштевень подомнет море качающегося тростника, и загудит флотский ветеран на просторах великой русской реки.

Но нет, не поднимется больше на палубу седоусый капитан, не отдаст нужного приказания команде. Навеки убраны сходни и шторм-трапы, не вспыхнет на гафеле алый вымпел...

Кимка и Санька окинули влюбленным взглядом высокие стальные борта, лишь кое-где тронутые ржавчиной, и не спеша направились к форштевню — носу корабля. Уцепившись за толстенную якорную цепь, свисающую связкой бубликов, стали взбираться на палубу. Кимка поднимался молча, в зубах он держал завязанную узелком курточку с добычей, зато Санька распевал во все горло «Гимн краснокожих» собственного сочинения:

Ступив на палубу корабля, Кимка вытряхнул из курточки куриного падишаха, насаженного на стрелу, и, потрясая им над головой, завопил:

— Трепещите, презренные враги! Теперь наши стрелы будут прокалывать вас насквозь, как цыпленков!

Ему откликнулось эхо:

— ...ите! ...энные! ...ыватъ!.. онков!..

Зашвырнув трофей в носовой люк, где Кимка и его друзья хранили свое «оружие» и запасы провианта, мальчишки по крутым железным трапам поднялись на капитанский мостик. Деревянная палуба мостика хотя и потеряла былой блеск и кое-где рассохлась, но выглядела еще вполне прилично. Посредине мостика возвышалась мачта со стеньгой, горделиво откинутой назад. Особенно роскошно выглядела рубка, чудом сохранившая в окнах и двери все стекла. Санька юркнул в нее и принялся крутить колесо штурвала. Кимка тоже был не прочь погонять обитое медяшкой дубовое колесо с точеными рукоятками, но подавил в себе это желание. Заложив руки за спину, он стал важно расхаживать по мостику и сыпать приказания, подражая бывалым морякам:

— Рулевой, право руля!

— Есть, право руля! — молодцевато отвечал Санька.

— Еще правей!

— Есть, еще правей!

— Право на борт, раззява! Куда прешь? Хочешь в танкер врезаться?!

— Ну и врежемся! — вдруг взбунтовался рулевой. — Только это не танкер, а вражеская подводная лодка!

— Нет, танкер!

— Лодка!

— Ты что?!

— А ты чего?

— Стыкнемся?

— Испугал! Да я такой приемчик знаю! — Санька, оставив в покое штурвал, упер руки

В том, что Санькин отец (на заводе главный в НКВД) знает различные приемчики, Кимка не сомневался. Вот почему он заволновался и сразу же пошел на мировую.

— Сань, а Сань, не будем стыкаться! — зачастил он. Когда Соколиный Глаз волновался, он палил, как из пулемета, проглатывая кончики слов. В такой момент понять его было довольно трудно: — Мы-ы ж друзь... покаж.. св... лк... отдм... — набрал он третью скорость. Выпущенная обойма после расшифровки выглядела так: «Мы же друзья. Покажи, свой лук отдам!..»

— Уговор! — согласился Санька.

— Казенная печать! — подтвердил Соколиный Глаз.

— Вот, смотри! — И Санька, слегка толкнув приятеля в левое плечо, левой ногой дал ему подножку. Соколиный Глаз в мгновение ока оказался распластанным на палубе.

— Давай еще! — рассердился он. И опять лег врастяжку. Снова поднялся и снова был сбит с ног. После третьего поражения он изрек: — Ничего себе приемчик, стоящий!

— А лук?

— Твой лук. Мое слово — олово!

— Полезем на рубку! — предложил Санька. Вскарабкались на рубку. С пятачка, огороженного стальными леерами, был виден чуть не весь Заячий остров. Справа возвышались их родные дома, за которыми просматривалась неширокая улочка старого рабочего городка и длинное приземистое здание деревообделочного цеха. Прямо по носу, за горбами барханов и за блином огромного пустыря, заросшего чертополохом, виднелись крыши, утопающие в зелени фруктовых садов, — первые бастионы частной собственности.

Слева по носу, чуть впереди, сверкала новыми стенами общественная баня, за которой просматривалась полузатопленная деревянная баржонка, переоборудованная заводскими спортсменами под купальню. С двух сторон остров опоясывали залитые закатными лучами солнца опаловые ленты Волги и Воложки. Позади и с боков корабля темнели заросли камыша и чакана, над которыми вздымали свои круглые лохматые головы древние ветлы, похожие на помазки Для бритья, и великаны-осокори.

— Красиво-то как! — не удержался Санька.

Кимка не откликнулся. Его мысли были отсюда далеко — на фронтах гражданской войны. Он летел на лихом коне впереди конной армии. Трубили трубы. Свистели пули.

— Наблюдательный пункт отличный!.. Сань, как ты думаешь, — спросил Кимка, — если будет война, ведь будут и новые Чапаевы? — И Соколиный Глаз расправил плечи, словно готовя их для чапаевской бурки.

— Факт, будут! — Санька критически оглядел хотя и крепкую, но не очень складную фигуру дружка. — Наверное, будут! — поправился он после осмотра. Не по годам рослый большеголовый Кимка и сам понимал, что он в своем наряде мало походит на прославленного революционного полководца, но не отчаивался: если его вооружить настоящей шашкой и пистолетом, а на плечи набросить бурку, то... сразу другой коленкор выйдет! А из Саньки Чапаев не получится — больно хрупок и красив! А красивые на то лишь и годны, чтобы стишки писать да за девчонками ухаживать. Соколиный Глаз презрительно сплюнул, но, вспомнив, как Санька недавно сшиб его с ног три раза подряд, миролюбиво заключил: — А ты, Меткая Рука, парень ничего, боевой!

Санька, перехватив оценивающий взгляд товарища, гордо вздернул классический «байроновский» нос, пытаясь скосить глаза так, чтобы разглядеть свой «греческий профиль». Но из этого ничего не вышло, и Меткая Рука огорчился. Надо сказать, что Санька о своей внешности был весьма высокого мнения, особенно лосле того, как Одуванчик — учительница литературы — сказала однажды на уроке во всеуслышание, что у Александра Подзорова в лице что-то от древних греков. Мама же считала его похожим на лорда Байрона. Но, справедливости ради, если голубоглазый и кудрявый Санька и походил на кого-то из знаменитостей, так не на гордого англичанина, а на бесшабашного рязанца — Сергея Есенина.