Копье милосердия
Шрифт:
Но если территория Айя-Софии содержалась в чистоте и порядке, то прилегавшие к ней кварталы строений византийской эпохи представляли собой довольно унылое зрелище. Дома и когда-то красивые виллы ромеев постепенно разрушались, старинные мостовые приходили в негодность, сады давно зачахли и состояли большей частью из наиболее выносливых фруктовых деревьев, практически дикорастущих, с мелкими, негодными плодами.
Многие здания вообще развалились, и камень, из которого их строили, предприимчивые жители Истанбула стали использовать для возведения новых жилищ. Улицы Старого города казались щербатым ртом древней старухи, так много стояло на них разрушенных и полуразрушенных домов и общественных
Лишь ступив на мостовую Старого города, дервиш расслабился и пошел неспешной походкой. Казалось, что он даже стал выше ростом. В этот вечерний час людей на улицах было немного. Подданные турского султана предпочитали развлечениям на стороне тепло и уют семейного очага. И потом, никто не мог дать гарантий, что не найдется какой-нибудь башибузук, которому захочется посчитать в твоем кошельке.
Однако дервишу такие проблемы не грозили. Что взять с нищего? К тому же полусвятого. Даже самые отъявленные головорезы, не говоря уже о ворах, опасались стать святотатцами.
Так он дошел до внушительных каменных ворот, от которых остались лишь помпезные колонны из кирпича с обвалившейся штукатуркой и сводчатый проем, и, зорко посмотрев по сторонам, юркнул во двор, сплошь заваленный обломками капителей, фрагментами каменных барельефов, битым кирпичом и прочим строительным мусором. Из всего строения — во времена Византии это было какое-то общественное здание — в более-менее сносном состоянии находилась только апсида* с остатками стены. Дервиш к ней и направился.
Войдя в апсиду, он не без некоторого усилия сдвинул тонкую плиту, прикрывавшую в полу небольшое аккуратное отверстие прямоугольной формы. После этого дервиш зажег с помощью кремневого кресала факел, который лежал на камнях, и начал спускаться вниз — туда, где царил полный мрак.
Оказалось, что отверстие служило входом в весьма необычное и огромное по размерам подземелье. Огонь факела в руках дервиша освещал лишь одну его сторону, левую, к которой прилепилась узкая каменная лестница. А с другой стороны, ничем не огороженной, находилась гулкая пустота.
Дервиш спускался осторожно, прижимаясь к стене и ощупывая ногами каждую ступеньку — от времени они выглядели словно изъеденные древоточцами. Его спуск продолжался долго. Казалось, лестнице не будет конца. Можно было подумать, что она ведет в преисподнюю.
Но вот он наконец ступил на плиты, устилавшие невысокий выступ, — подножие лестницы, и облегченно вздохнул. Имелся еще один вход в это подземное убежище, более удобный и безопасный, но дервиш пользовался им очень редко, так как он находился в оживленном городском квартале, возле Айя-Софии, и ему не хотелось по глупому небрежению открыть тайну подземелья какому-нибудь зеваке.
Оказавшись внизу, дервиш почувствовал себя гораздо уверенней. Факел высветил ряд высоченных колонн, который терялся в чернильной темноте. Они поддерживали свод. Таких колонн в подземелье было очень много, целый лес. Они стояли через каждые две сажени.
Основанием колонн служили мраморные блоки, часто с рельефными изображениями разных чудовищ. Одно из них оказалось Медузой, змееволосой богиней древних греков; по легенде, любой смертный, взглянув на нее, обращался в камень. Османы, сто пятьдесят лет назад строившие этот подземный зал, использовали для оснований колонн камни из общественных зданий Константинополя.
Лестница находилась в углу подземелья, и от нее начинался уклон вниз. Уже в десяти шагах от выступа, на котором стоял таинственный дервиш, свет факела отражался в воде, заполнившей дно подземелья, — чистой, пресной и прозрачной.
Когда-то
подземелье было водохранилищем-цистерной, где находились запасы воды на случай длительной осады города вражескими войсками. Теперь оно не заполнялось, как прежде, почти доверху, но все равно местами толща воды достигала восьми локтей.Дервиш повернул направо и пошел вдоль стены — посуху. Вскоре он оказался перед нишей в стене, похожей на пещерку. Здесь оканчивался водовод, заполнявший цистерну. Теперь он стоял сухим. Таких водоводов Ванька насчитал добрый десяток, и некоторые из них по-прежнему находились в рабочем состоянии, однако водой они наполнялись только в период дождей.
Ниша, облюбованная Ванькой, была размером с небольшую хижину. Воткнув факел в щель между камнями, дервиш сноровисто распаковал свой сидор и вывалил оттуда связку дубовых дров. От них было мало дыма, а горели они долго и жарко. Посреди пещерки находился очаг, обложенный со всех сторон заборчиком из камней, а над ним, на треножнике, висел изрядно закопченный казанок. Дервиш сложил часть поленьев «домиком» и зажег огонь под казанком.
Неожиданно груда тряпья в дальнем конце пещерки зашевелилась и из-под нее выбрался совершенно заросший черной бородищей изрядно исхудалый человек. Он несколько диковато глянул на дервиша и пробормотал по-гречески:
— Диавол…
— Ты чего ругаешься? — Дервиш ухмыльнулся. — Али проголодался? Так мы это враз исправим. Вот, телятинки принес, правда, она не парная, а два дни пролежала в котомке, потому немного пованивает, но это ничего, хлёбово из этого мясца получится, что надо. Счас сварю. Скусно будет, не сумлевайся. Наешьси от пуза.
— Выпусти меня отсюда, изверг проклятый!
— Вот ты честишь меня на все заставки, а напрасно. Ведь я мог поступить с тобой и по-иному, не по-божески. Чик ножичком по горлу — и в развалины. А там бродячие псы вмиг сожрали бы тебя с потрохами. Кто потом на Страшном суде твое тело по кусочкам собирать будет? Смекаешь? То-то. Я ить не враг тебе, а, можно сказать, благодетель твой… гы-гы-гы… — Дервиш рассмеялся. — Ты пока жив-здоров, накормлен, напоен, спишь, как сурок…
Между собой они разговаривали на турском языке, который дервиш, как это ни странно, коверкал нещадно. Видимо, он не был коренным жителем Истанбула.
— Сплю, потому что ты поишь меня маковым молоком! — огрызнулся чернобородый.
— Так ведь оно пользительно. Мне самому в детстве мамка давала, чтобы я не орал, как оглашенный. Фрукту хочешь? На, поешь, пока хлёбово подоспеет… — Дервиш бросил своему собеседнику большое краснобокое яблоко.
Пленник (на то, что чернобородый мужчина являлся пленником, указывала длинная цепь, которой его приковали за ногу к большому, неподъемному камню) жадно схватил подачку и принялся грызть сочный плод. Тем временем дервиш налил из большого горшка-танура воды в казанок, бросил туда мясо и какие-то приправы — листочки, зернышки и корешки. Вскоре вода в казанке забулькала, закипела, и ароматный мясной дух заполнил пещерку, вызвав у пленника обильное слюноотделение.
Дервиш достал из небольшого горшочка три пригоршни муки, бросил ее в бульон и спустя считанные минуты уже разливал по большим пиалам мучную болтушку; мясо он разделил между собой и пленником по-честному — пополам.
Наевшись до отвала — хлёбово и впрямь оказалось сытным, дервиш звучно рыгнул и начал переодеваться. С брезгливой миной на лице он снял свое тряпье и вынес его из пещерки, потому что дух от одежды исходил совсем уж козлиный. Затем искупался в водоеме, благо далеко идти не требовалось, и, возвратившись, стал облачаться в платье греческого покроя. Перед этим он зажег две свечи и в пещерке стало значительно светлей.