Копье и Лавр
Шрифт:
«Милость Тоскара, не иначе», — подумала Ариста и сама же усмехнулась нелепости этой мысли. Тоскар-то уж точно не будет к ней милостив.
Девушка ухватилась за камни и, стряхнув капли воды с обнаженного тела, забралась на выступ.
Отсюда Орифия казалась красивой и отстраненной, будто нарисованной искусным мастером-живописцем. Как же давно не любовалась она этим видом! С тех самых пор, как отец…
Ариста ощутила в горле комковатую горечь, горше всех морских вод. Стоит ли бередить печальные мысли? Прошлое есть прошлое, а ей надо жить здесь и сейчас.
Волны мерно стучали о скалы. В небе светила багровая луна Тоскара.
***
Когда
Ариста поколебалась пару мгновений, глядя на бесхозный кувшин. С ранних лет отец учил ее: ложь — враг логики, воровство — враг труда. А только труд и логика и делают человека человеком. Этот урок Ариста усвоила крепко. Наверное, поэтому даже за пять лет сиротских мытарств она, начав лгать и воровать по мелочи, так и не научилась делать это хорошо. Даже сорванные с голоду фрукты чужих садов горчили стыдом.
Впрочем, этот кувшин не совсем чужой, он попросту ничей. А одинокую ночь нужно чем-нибудь да скрасить…
Ариста сколола восковую печать с кувшина о чье-то крыльцо. Вина хватит как раз до ворот Стратегикона, если пить прямо из горла.
***
Ариста вошла в пустую комнату, зажгла светильник.
Дормиторий, скорее всего, будет пуст до рассвета. Чтобы скоротать время, можно и почитать описания Эпох у Рапсода. Может, во хмелю поэма пойдет лучше?
Но не успела девушка прочесть и двух строк, как дверь тихонько заскрипела. В проеме возникла стройная смуглая фигура, от которой приятно пахло вином.
— Я увидела свет, — Тамриз выглядела смущенной.
— Ты что тут делаешь? — от удивления Ариста забыла даже сказать, что выиграла пари на девственность. — Я думала, ты-то до утра не вернешься!
— Да, я нашла себе одного. Статный, силач, и борода такая благородная.
— Ну?
— Я предложила ему бороться на руках. Мы сели, схватились, и я… сломала ему кисть. Случайно.
Повисла пауза.
— Тоскарова борода.
— Да. В общем, он расплакался и убежал. А со мной никто больше не захотел состязаться.
— Что ж, — Ариста отложила свиток с поэмой, — логически из этого следует, что лучшие шансы познать доброго мужчину у нашего тихого игрока в петтейю.
В самом деле, Тигона до сих пор не вернулась. Обе девушки усмехнулись, оценив иронию ситуации. Ариста подумала, что Тоскар, пожалуй, не лишен чувства юмора. Прямо как брат его Мегист.
— Можно тебя спросить? — Тамриз устремила на подругу неожиданно внимательный взгляд темных глаз.
— Спрашивай.
— Почему ты так сторонишься других варваров? Они ведь твои соплеменники.
Вопрос застал Аристу врасплох. Не потому, что она не знала ответа. О нет, ответ-то ей был известен прекрасно, она выучила его на языке брани и бедности, по алфавиту всеобщего презрения. Просто никто никогда не спрашивал ее об этом вот так: с искренним непониманием и… сочувствием?
Надо ли отвечать? Поймет ли ее эта смуглая чужеземка? Но соблазн был слишком велик. Наконец поговорить об этом с кем-то, кто не смотрит на тебя волком.
— Из-за отца.
— Отца?
— Его
звали Лисистрат. Лисистрат Гракх. Но теперь его имя в Орифии предано забвению.Ариста тут же заметила, что принцесса ее не понимает.
— Это значит, что имя человека никогда не произносят, потому что он совершил страшное зло против полиса. И теперь весь его род проклят богами. Вот люди меня и сторонятся. Думают, я тоже проклята. И боятся, мол, если я буду рядом, то боги и на них тоже прогневаются.
— Что же такого совершил твой отец?
— Он стал тираном.
Снова недоумение в тигриных глазах.
— Понимаешь, — в сердце Аристы будто открыли запертую дверь, и слова о горькой доле семьи свободно полились наружу, — он был начальником городской стражи. И однажды он использовал верных ему воинов, чтобы разогнать Совет десяти и провозгласить себя правителем. Он издал закон, по которому его дети должны были царствовать в полисе. Потом он согнал многих горожан на работы, заставил их строить новые причалы, башни и корабли. Велел еще построить в городе вторую площадь, чтобы агора и рынки были раздельными. Но народ не смирился. Был заговор и большой бой в центре города. Отца свергли и… — девушка проглотила горячий комок в горле, — и бросили в море с камнем на шее.
— Почему же тебя не казнили с ним? — удивилась Тамриз.
— Ну, спасибо!
— Прости меня. Просто у нас, когда казнят изменника, казнят и всю его семью. Даже детей.
— У нас не так. Боги могут проклясть целый род, но закон карает каждого только за его преступления. А я была тогда еще девочкой.
Тамриз поднялась с кровати и в глубокой задумчивости прошлась по комнате.
— Но ведь агора и рынок у вас по-прежнему раздельные, и все причалы на месте! Значит, делам твоего отца позволили жить?
— Да. Их сочли полезными для полиса.
— Тогда за что же его казнили?
— Ну как же, за попрание священных свобод и прав граждан. Он ведь принудил людей силой, заставлял их работать под угрозой смерти. Это преступление.
— Вовсе нет! — Ариста даже вздрогнула, таким негодованием полыхнули слова Тамриз. — Твой отец был прав! Мудрый владыка лучше знает, что будет во благо его подданным! Если они смеют ослушаться, их надо казнить! Вы же наказываете непослушных детей! Как иначе избежать смут и беспорядков?
Сперва Ариста испугалась, нет ли ещё кого в дормитории, кто мог бы слышать безумные речи принцессы. Потом ей подумалось, что это все-таки очень странно: объяснять кому-то, почему ее самый любимый человек был в чем-либо виновен.
— В Орифии думают не так. У нас каждый взрослый человек свободен и должен сам за себя решать. Где ему служить, кого любить и прочее. А отец отнимал у людей это право.
— Какая дикость! Если один человек думает одно, а другой иное, как можно решить что-либо важное?
— Для этого пишут законы. А если и это не помогает, тогда граждане собираются вместе и спорят, пока большинство не решит, как лучше. И меньшинство должно подчиниться их решению. Мы зовем это народовластием. Понимаешь?
— Вполне. Вы меняете власть одного мудрого на власть множества глупцов.
Ариста вспыхнула и вскочила на ноги. Подумать только: чтобы пробудить в ней патриотизм, всего-то и нужно было ввязаться в спор с этой чернявой засранкой! Сама-то, небось, привыкла помыкать безмолвными рабами, которые строят в ее честь пирамиды и статуи!