Чтение онлайн

«Скоты интеллектуализма…» — услышал Паша и, на мгновение скосив взгляд налево, едва не повторил это вслух — на ухо Нехоженому…

Взгляд его был прикован к дороге, и он не мог знать, ушла ли Голова обратно в плечи леса, горы… и открывает ли всё-таки глаза периодически — Нехоженый… и у Паши было такое же примерно ощущение, как будто он поднялся в воздух, например, во сне и теперь сосредоточенно, кругами, как бумажный самолётик или человек с крылом-парашютом… цвета попугая… спускался по склонам ветра… к тому же машину он иногда водил во сне — это он тоже вспомнил сейчас, и тоже некстати, — вот только не хватало сейчас проснуться… «Или повторить урок „русский обгон“, которому меня учил Семёнов… Да, но откуда он мог это знать, Нехоженый, что

я владею манёвром… и в чистом поле васильки…»

Про «скотов интеллектуализма» он вспомнил ещё раз, когда дорога уже стала горизонтальной… «…и левосторонние бараны… и правосторонние… вместе справились с задачей, — думал он, — всем спасибо, сцепление, тормоза, коробка передач, ура…»

Ему теперь хотелось нажать как следует на газ, а не на тормоз, и если бы не зашевелившийся рядом с ним профессор словесности, наверно, Паша бы так и сделал… Или если бы этот спуск так не выпотрошил его «морально»… А так он только сказал Нехоженому «с добрым утром» и послушно остановил машину, после чего они поменялись местами, и Нехоженый сказал, что он приглашает Пашу пообедать за его счёт, на что Паша сказал, что нет уж, это он приглашает, раз это он среди них «яппи»… и так они немного потолкались в невидимой двери, как те гоголевские персонажи… пока не перешли к более важному вопросу: выбору трактира.

Паша вспомнил, что где-то здесь, недалеко, должен быть съезд к месту, где по-настоящему хорошо готовят суровые баварские блюда.

Он был там с компанией сотрудников, выезжавших в горы на двух машинах, причём одна была почти антикварная «феррари», красивая, как все «олди», и какие-то там были смешные подробности… Паша вспомнил, что хозяин её на заправке собственноручно добавлял — доливал в бензин — свинец… и что машина была похожа на перьевую авторучку, которую положили на край стола так, чтобы она выступала за край… а потом резко ударили по ней ладонью, и она полетела — так примерно она стартовала каждый раз… и так они это делали в школе, только не с перьевыми, конечно, с авторучками… Но вспомнить, где конкретно туда надо съезжать с автобана, Паша не смог, и они с Нехоженым заехали, можно сказать, в первый попавшийся ресторан с нарисованными стенами, с оленьими рогами на фронтоне и дежурным набором блюд в меню…

Оказавшимися, впрочем, такими вкусными, что Паша даже усомнился: может, это и был тот самый трактир, куда он заезжал с коллегами, и потом ещё у него было пару раз это чувство — что это уже было…

«Это влияние… этих двух озёр, между которыми мы вошли в вираж Мёбиуса… или залезли в бутылку Клейна — эти озера-дежавю, стоящие отвесно, из которых вода никогда не выливается… и они встречают тебя двойниками… что вверху, то и внизу… каждый раз, ещё раньше, до этого дня, когда я поднимался к верхнему, в первый миг казалось, что это нижнее… и наоборот… а теперь ещё за рулём, сцепление… да-да, это влияние вождения без прав… езды кругами-кольцами… чужого ада… — думал он, — как будто оно, это состояние, на самом деле растянулось до бесконечности… и мы так и будем по нему водить… залитой свинцовыми чернилами ручкой…»

Однако он зря беспокоился: эту свою тяжёлую вечность Нехоженый, попрощавшись, забрал с собой. Паша это сразу же почувствовал, как только «БМВ» профессора отъехала, высадив его возле западного входа в спящий молл. Было уже темно, в его доме над моллом почти не было светлых окон — два-три… И Паша это сразу почувствовал, «да-да, вот именно… будто гора с плеч», — сказал он вслух, потянул затёкшие за время езды конечности и, глубоко вдохнув — всей грудью, пошёл к своему подъезду. Ночью вход в нору был только сквозь подъезд — молл ведь был закрыт и через него невозможно было пройти…

У входа в подъезд Паша передумал: он отвязал велосипед и поехал на заправку за пивом, а там ему почему-то вдруг захотелось выпить не пива, а чего-то другого… рому, ну да, он взял чекушку «заморского» — «"Ubersee rum», думал было купить к ней в придачу колу… но вдруг понял,

что нет, будет пить сейчас ром с чаем — что он делал только в случае простуды, а сейчас был вроде бы здоров, но тем не менее его слегка… слегка-слегка… да-да… совсем немножко так… морозило.

До посадки было ещё много времени, и, сдав чемодан, он решил выпить кофе где-нибудь неподалёку от терминала.

Глядя на псевдотехнические декоративные конструкции, заполнявшие большую часть пространства, подумал: «Как будто я уже в самолёте — только что разобранном… не развалившемся, а разобранном… или, точнее, ещё не собранном — самолёте… детский деконструктор, вывалившийся из коробки… вот эти алюминиевые отрезки в круглых дырочках, их соединения в пучки, чёрные гаечки…»

«Смешно, — думал он, допивая кофе. — В прошлый раз я перелетел из „Франца Йозефа Штрауса“ прямо в „Шарля де Голля“… теперь — в „Графа Шереметева“».

Но на этот раз он был согласен с Шириным: ещё час назад, в молле, катя по сверкающему полу свой чемодан-капсулу к выходу, Паша уже чувствовал себя в аэропорту.

«Срослось, — думал он, — и Ширин был отчасти прав, когда нёс эту пургу, и писатели, писавшие про город под колпаком…»

И на другом конце — приехав в аэропорт на эске, — он почувствовал себя как дома: тот же проспект внутреннего города с магазинами и кафе — тот же молл, который был частью его квартиры и открывался тем же ключом, и, соответственно, аэропорт, ну да.

Теперь слева от него были облака, а справа… так сразу и не скажешь — какая-то безвозрастная девчонка, то есть, наверно, его возраста — «…из безоблачного детства моего», — вспомнилось Паше…

И в самолёте ему сразу захотелось спать; это была первая поездка в Россию с тех пор, как он оттуда уехал, и последние дни было у него треволнение, мешавшее уснуть, к тому же на работе был аврал, сдача проекта — мозг разогревался так, что ночью продолжал тихонько гудеть в темноте…

Но соседка его спать вовсе не хотела, и Паше пока что ничего не оставалось делать, как слушать…

— …И вот теперь, за полгода до получения гражданства, эта сволочь выставила меня за дверь, — говорила Люся, — я, видишь ли, для него оказалась слишком «проста». Два года, б… пел мне серенады… да, у меня только клиторный оргазм, но ведь сукин сын говорил, что ему это даже больше нравится, и я ведь это взаимно, мастерица, да-да… А теперь оказалось, что нет, ему, видите ли, нравится, когда женщина кончает от его штыря, а так ему неинтересно… и вообще, я, по его словам, моральный урод.

— Послушай, — сказал Паша, — ты уверена, что именно мне нужно всё это рассказывать?

— А кому же ещё? — сказала Люся, взмахнув ресницами. — Как не случайному попутчику? Мой «терра-пойт» [51] остался там, — она махнула рукой назад и вниз в сторону терры… — как и всё вообще… и мне теперь надо привыкать к новой жизни… А это кресло — чем не «коуч»? А ты был когда-нибудь у террапойта?

— Нет, — сказал Паша и молча несколько раз ткнул воздух пальцем — показывая на передние кресла…

— А, по хую… Ну, так вот, когда ты у него окажешься и заплатишь столько, сколько Йохан платил за меня — в час… Главные абцокеры [52] — это же адвокаты и психотерапевты, ты уже понял?.. Вот ты поймёшь тогда, что тебе не хочется ему рассказывать о мелочах жизни, делая вид, что самое главное для тебя сейчас — это что чулок у тебя порвался, например… ты понимаешь, о чём я?