Конец "Зимней грозы"
Шрифт:
— Здесь неинтересно… — перелистывал страницы лейтенант. — Здесь тоже…
— Давай, давай, не тяни! — поторопил Бережнов.
Кочергин полистал журнал, читая фрагменты про себя.
— Вот: «…С помощью силовой разведки, проведенной за несколько дней до начала наступления…» Верно, о нашей разведке боем пишут! «…и хорошо поставленной агентурной разведки русские не могли не составить ясного представления о наших намерениях…» [11]
А вот и двенадцатое декабря! «Почти не испытывая противодействия врага, достигли рубежа шесть километров северо-восточнее Верхне-Яблочного. Часть сил обеспечила стык с двадцать третьей танковой дивизией в районе Тилякова… В обороне русских пробита брешь шириной в тридцать километров…» Дальше пишут о наших якобы колоссальных потерях, но тут же отмечают, что основная цель — захват переправ на
11
Цитируется по книге Шейберта «48 километров до Сталинграда» в переводе В. Печеркина.
— Так это ж Ибрагимов! — оживился Бережнов. — Теперь интереснее пойдет.
— «…Атака батальонов гауптманов Унрейна и Ремлингера…» Помните, Хаген говорил, это мотопехотные части по ту сторону Аксая? «…на Водянский захлебнулась из-за неожиданно сильного вражеского огня. Ремлингер перешел к обороне и в течение дня подвергся сильным атакам».
— Всыпали, значит, мы им за Аксаем… Признаются!.. — засмеявшись, закашлялся от табачного дыма Бережнов.
— Силен наш генерал! — откинулся назад Орлик, напряженно слушавший перевод. — Вокруг пальца немца обвел! Ну дальше, Юра, дальше давай!..
«Ишь ты — Юра! — удивленно поднял глаза Кочергин. — Посмотрим, надолго ли!»
— «…Утром Водянский взять не удалось, — продолжал он. — Две пехотные дивизии русских, отброшенные от Котельникова, при поддержке частей третьей танковой армии нанесли удар по поселку…»
Бережнов и Орлик грохнули одновременно.
— Ну, Мюнхгаузены! — вытер платком слезу подполковник. — Борзописцы! Если бы у нас еще и танковая армия была, мы Берлин бы взяли! — снова зашелся в смехе Бережнов.
Смеялся и Орлик, и Кочергин.
— Порадуй нас, Кочергин, еще чем-нибудь в этом роде, — наконец успокоился подполковник.
— «…Чтобы вновь получить свободу рук, Гюнерсдорф решил атаковать сразу оба поселка на левом берегу Аксая: Заливский и Водянский. Он отклонил предложение командира дивизии генерала Рауса поддержать танками атаку Ремлингера…» Во как у них: «отклонил!..» «…мотивируя это яростными атаками врага на Верхне-Кумский… Ремлингер вновь был контратакован русскими и, так же как и утром, не взял Водянский… С большими потерями для русских удержаны ранее занятые нами населенные пункты».
— Стало быть, Верхне-Кумский и Восьмое Марта, — уточнил лейтенант. — «…Оберет все время находился на передовой линии, лично вел роты в бой… Противник был очень и очень силен, имел хороший боевой порядок и соблюдал маскировку… Из семи танковых рот Гюнерсдорф пять, находившихся в Верхне-Кумском, направил против приближающегося с севера врага».
— Это верно, наша пятьдесят девятая бригада с ее танковым полком имеется в виду, — поднял голову Кочергин.
— «…Проблемой стал вопрос об автомашинах, не вернувшихся с Аксая… По-видимому, русские на какое-то время перекрыли пути между переправами и Верхне-Кумским, так как в развернувшемся танковом сражении позиции противника очень быстро менялись, а возможность поддержки была крайне ограниченной…»
— Постой, Кочергин! Это надо учесть. Спасибо немцам за совет… — что-то обдумывая, с расстановкой заговорил Бережнов. — Знаешь что, Орлик? Завтра, да какое там завтра, сейчас мы с тобой позаботимся, чтобы тот совет даром не пропал. Много там еще?
— Нет. Сейчас я.
«…Верхне-Кумский подвергался сильному обстрелу танков, минометов, пулеметов…»
— Отдельный стрелковый включился, — предположил Орлик.
— «…Точных данных о противнике нет. Особенно сильный огонь велся с севера и северо-востока… Оберет Гюнерсдорф оставил две роты в поселке, а главным силам полка вновь приказал прорваться сквозь вражеское кольцо и нанести удар с фланга… Четырех рот для этого
оказалось недостаточно, враг не был захвачен врасплох и с дальних дистанций открыл огонь. Большинство наших танков не могли отвечать на таком расстоянии. Мы могли рассчитывать на поражение Тэ тридцать четыре только с дистанции тысяча метров и ближе, поэтому в первой фазе боя успешно действовали лишь тяжелые танки четвертой роты и позднее — восьмой… Фронт, перекашиваясь, медленно продвигался на северо-запад, достигнув ширины восемнадцати километров…»— Ошибка! — поправил Бережнов. — Фронт больше, километров тридцать будет с учетом полосы их наступления по ту сторону железной дороги…
— «Дальнейшему его удлинению помешала балка Киберева, — продолжал переводить Кочергин, — находившаяся на левом фланге полосы наших действий… В начале, при потерях с обеих сторон, удалось оттеснить врага, однако русские действовали по строгой системе, в которой проявили себя мастерами. Чуть не за каждым русским танком на прицепе катилась противотанковая пушка, прислуга которой была на броне… В трудные для русских минуты боя пушки отцеплялись, и под прикрытием их огня танки отходили назад, перестраивались для новой атаки и начинали обходный маневр с другого фланга… Эта «игра» была отлично отрепетирована! Как цель противотанковые пушки были слишком малы и при хорошей маскировке почти незаметны, а по сравнению с танками стреляли более метко… Как только мы сближались с русскими танками на расстояние, с которого могли вести прицельный огонь, наши танки неизменно оказывались перед позициями противотанковой артиллерии… Весь горизонт на север и восток был заполнен русскими танками и позициями артиллерии…»
— «Весь горизонт!» Сколько ни совались к Мышкове, не вышло, стало быть, ничего, — хмыкнул Орлик.
— А почему? — повернулся к нему Бережнов. — Помнишь, в Саратове, когда к тридцатьчетверкам крюки для сорокапяток варили, смеялся кое-кто… Доморощенную-де тактику выдумываем! Танкам маневр стесним!
— А что ж могли и пресечь! — поддержал Орлик. — А как пригодилось? Немцы-то впервые на эту тактику нарвались!..
— Н-да-а!.. Много там еще, Кочергин?
— Все, — перевернул тот последнюю страницу. — И чернила не просохли. Слушайте концовку. «…Всюду вспыхивали желтые пятна орудийных выстрелов, и в наших боевых порядках горящие танки взвихряли столбы черного дыма… Это походило на трудно обозримое морское сражение… По радио мы получали категорические приказы дивизии — атаковать, но боеприпасов становилось все меньше. Под конец мы стреляли только осколочными снарядами… На большом расстоянии трудно было определить типы танков, и из-за смешения боевых порядков часто случалось, что мы обстреливали своих… Постоянные повороты затрудняли возможность ориентироваться по сторонам света. Нам помогал только цвет трассы танка оберста… Это была дикая мешанина…»
— Журнал надо переправить в корпус, — встал Бережнов. — Интереснейший документ!.. А почему полевых кухонь до сих пор нет? Кочергин, позаботься об этом: экипажи голодные. А мы с Орликом покуда подумаем о завтрашнем дне с учетом твоего перевода. Да, порадовал ты нас, спасибо! — крепко пожал он руку лейтенанту.
Побродив по обезлюдевшему, темному поселку, Кочергин не обнаружил действовавших полевых кухонь. Если они и встречались, то остывшие и с дочиста выскобленными котлами. Злой, тяжело переступая заплетающимися ногами, он вернулся к автобусу, сменил танкистом из дежурного экипажа вконец продрогшего и осоловевшего Мишу и, стараясь не потревожить Бережнова и Орлика на нижних полках, с трудом взобрался на второй этаж. Не успел заснуть, а его тут же начали расталкивать.
Ничего не соображая, Кочергин хлопал глазами: слепящий свет бил в окна.
— Извини! — увидел он перед собой Козелкова. — Откуда свалился?
— Э! Откуда. Почитай, с неба — едва там не оказался. А вообще-то из столицы нашей — Черноморова! Там чуток вздремнул. Сейчас храпану во все носовые завертки, пока не хватились.
— Что на Мышкове делал?.. Штаб корпуса разведывал?
— Не штаб — медсанбат. Раненых на трофейном автобусе туда возил. Разве Софье Григорьевне откажешь? К тому же мне генерал броневичок давно обещал. Поначалу-то в корпусе их целая сотня была! Так я сержанта, механика-водителя, взял и не зря — на броневичке возвращался!
— А трофейный автобус, что ж, там оставил? — сел он рядом с Козелковым на нижнюю койку.
— Оставил. На него броневичок выменял.
По обе стороны стола было пусто: очевидно, досыпал Кочергин в одиночестве.
— Кстати, Иван, нет ли у тебя перекусить чего? Который день щека щеку ест! А на твоем животе после визита в штаб корпуса поди блох давить можно.
— Вот! — вытянул тот из кармана шинели большой ломоть серого хлеба, переломил и протянул половину Кочергину. — Запить хошь?