Чтение онлайн

Мы перебрасываем друг другу цитаты – явные, скрытые, а вот и первая инверсия, мы наэлектризованы, хохот, не надо никакого шампанского, хотя мы, естественно, выпьем, но выпьем массандровского портвейна, и не здесь, а в центре.

Такой вот гурьбой развеселившихся столичных божков, мы, выныривая из переулка...

Конечно, Елена. На полной скорости наперерез, чуть не сбив Сергея.

Каждый участник внезапно превратившегося в квартет трио выдал в ближайший эфирный космос по гамме. Эмоций, естественно.

Здоровается она – нехотя со мной, натянуто с Александрой, с Сергеем церемонно и уважительно. Мы молчим. Я боковым зрением замечаю презрительный прищур Александры. Опомнившийся Сергей талантливо изображает радушное изумление, но чувствуется, что он не в своей тарелке. "С работы?", спрашиваю я, чтобы сказать хоть что-то. "А вы гуляете?", - вопросом на вопрос пытается она расставить все точки над i. Я вижу, как из её грудной клетки метнулась к гортани инстинктивная злоба, она, испугавшись, трудно сглатывает её, теперь она глядит насторожённо, почти по-детски. Ждёт наказания. На часовне Даниловского кладбища ударили в колокол. "По ком звонят?", - спрашивает она вдруг ни с того ни с сего, смотрит мне прямо в глаза, и я понимаю, что шок встречи сделал

своё. Голос Александры довершил остальное. "Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол..." Произнесённая донельзя ангелическим тоном цитата действует на мою бывшую, как удар арапника. Она отпрянула, и, опустив голову, быстрыми мелкими шагами двинулась прочь.

"Шаркающей кавалерийской походкой...", - откомментировала Александра, лукаво посматривая ушедшей вслед. "Только вот плащик не белый, - подхватил Сергей облегчённо. – Как ты с ней жил? На меня такая лунная одурь накатила..."

"Жил как-то", - ответил я с некоторым сомнением. И добавил, помолчав: "Забыли про красный подбой".

На Патриаршие, куда же ещё...

Штопор пришлось покупать. Сэкономили на бумажных стаканчиках. На абрикосовой не экономим. Её попросту нет.

Под вторую "Массандру" пускаемся на поиски Бегемота. Ладанка у Серёги всегда при себе. Вот уже первый подвернувшийся под руку чёрный кошак угощается колбасой из ближайшего продуктового (Сашка – Сергею, туда за оной отправленному, вслед: "Только не "Краковской", дружище, я тебя умоляю...") и отпускается восвояси. Зверюга сыт, но напуган смертельно. Дискутируется сложнейший вопрос – возместим ли моральный ущерб такой, простите, низменностью, как материальная компенсация. "С теологической точки зрения это не есть правильно", - проповедует Александра, выделываясь под профессора-еврея и театрально поправляя указательным пальцем отсутствующее пенсне. И тоном записного карбонария – "Долой гражданский кодекс! Это же первое искушение Великого Инквизитора... Он его и писал". "Значит, он коллективный у нас, хоть и Великий, - занудствую я.
– Правда, непонятно, как Верховный Совет розлива восемьдесят второго года мог хоть в чём-то оказаться велик. Подумаешь, Национальный Конвент... Инквизитором мог, не спорю". "Он не великий. Сказано же – Верховный!", - Сашку не сбить. – "Почувствуйте разницу! Оппозиция "великое – малое" живёт на обычной квантитативной дифференции. Тогда как оппозиция "верховный – приниженный" предполагает ценностно иерархизированную топологию". "В предварительно поляризованном пространстве, радость моя!", - не выдерживаю я. – "Ибо "верховное приниженное" есть апгрейт более фундаментальной оппозиции "верх-низ". "Да и иерархизация, вроде, не ценностная, а по степени властной мощи", - личный вклад Сергея в разбушевавшееся сумасшествие. "Не-е", - мы с Александрой реагируем одновременно, я уступаю слово даме. Та продолжает: "В добавке " -овный" слышится именно что указание на сакральное измерение власти, а не на её субстанциальную мощь. Отсюда и ценность..." "А если точнее, мощь здесь производная от сакрального, - устало подытоживаю я. – Священное выделяет силу, как печень желчь. Прямо-таки сочится ею. Не спрашивай почему, Саша: у Священного цирроз. И не говори, Сергей, что цирроз скоро будет у нас. О чём я? Ах, да. Взаимокорреляция власти и смысла. Параллелизм рядов сущего. Короче, harmonia predistabilita. За что следует, однако, выпить. Айда, ребята, за третьей!"...

Лето 2000 года

По кромке осени – в путь.... Но прежде, как то положено по обряду, я прохожу, озираясь, между двумя рядами деревьев. Рядом cквозит трамвайная перекличка, а я, подобие перифразы, литотой колокола в кавычки зажат, и снова теряю разум. Удар, другой... А я между, в чреве разбухшего, жадного тела ночи. То у Донского звонят к вечере, но ты ведь туда не пойдёшь, - не хочешь. Нагорной проповеди осколок засел у сердца, и ржой сочится. Оглохнуть лучше, чем слышать колок... На полуслове – обрыв. Так птица На взлёте падает в глаз болота, и всхлип воды не особо слышен. Я озираюсь, супругу Лота напоминая собою крышам. Кто обернулся – поставлен ниже, а то и попросту брошен в небыль. Я вновь оглядываюсь и вижу, что снова насмерть повздорю с небом. Но голос, ломкий, как смерть свирели, уже позвал в сердцевину боли. Не виноградным, но лунным хмелем томится тело... Потеря воли в повестке дня. Головокруженье, и сердце в серебряных швах и шрамах. Мне слишком памятен час рожденья. Я возвращаюсь под своды храма, Где ты, богиня смерчей и бликов, меня встречаешь сама у входа. Я таю в горьком свеченье лика, я погружаюсь в седые воды. И я держусь за трамвайный дребезг, как утопающий за тростинку. А близ, у берега – гибкий вереск, но слишком поздно менять пластинку. Я – закорючка, я – запятая, меня ведь нет, и не надо вовсе. Мне птиц предсмертная злая стая стучится в плоть. Я врастаю в осень всем телом. Видишь, аорта дышит знобящей пасмурью, мелким снегом. Я разве зреньем держусь за крыши раскосой хваткою печенега. Разрушен голос. По швам расхожим ползёт,

расслаиваясь, сетчатка. Кто это здесь, на меня похожий, уходит в щйрбину отпечатка? Она смеётся в конце аллеи. Зачем оттуда так много света? И кто-то шепчет: "Иди, смелее! Ты понял? Это конец сюжета".

декабрь 2000

Я потерялся в трамвайных изводах, Я ошалел от цифири маршруток. Нет бы – махнуть в Баден-Баден на воды, Там иностранных раскармливать уток. Где уж... Ещё подвернулась халтура. Я путешествую разве на "мыши". Сеть, понимаете, инфраструктура... Кто же ещё её, падлу, опишет? Хоть бы начальник сказал недовольно, Видя, что сгасла в коллеге сноровка: "Ты журналист, или хорь протокольный?", И отослал меня в командировку. Так ведь не скажет, он вежливый шибко, Да и меня не поймёшь без устава, Что это, в тридцать три зуба улыбка, Или свело лицевые суставы... Что до сознанья, - так сделалось падко На созерцание до сладострастья Онтологического недостатка Или не менее умной напасти. Лучше бы тихо дошёл до столовой, (Благо, находится в офисе просто), И под шумок поедания плова Полюбовался пейзажем погоста. В том, что редакция задним фасадом На мусульманское смотрит кладбище, Кто виноват, разбираться не надо, Всё же огромного парень умища. Memento mori да memento mori... Помню, отстаньте, скорее бы лето, Мало того, что с Анютою в ссоре, И ни хрена не жуётся котлета. Падает сервер, - изящно, красиво, Я бы сказал, с планетарным размахом... Да, и зачем в пресс-релизе курсивом Выделил кто-то "...онлайн-альманаха..."? Что ты хотел этим выразить, милый Специалист по общественным связям? Ну-ка, посмотрим... Неужто Камилла? Вот от кого не видал безобразий... Вечер. И мысли с изрядным изъяном, К бывшей жене завернуть, - недалече Дама живёт... Но без пары стаканов Я не решаюсь обычно на встречу. Дома весь день дожидается "Дьябло". Верхний сосед выплывает на стрежень. Бог ему в помощь... Сыщу пару яблок, Съем, - и случайного монстра прирежу. А за окном – фонари и пороша. Сон не идёт. Подогнувши коленку, Думая: "Может, я тоже хороший", Бьёшься пребольно клыками о стенку...

7 февраля 2001 года

Если ныне ветра обретают сознанье и речь, Если наши тела в зазеркальный вросли промежуток, Кто возьмётся нутро заповедного сада стеречь? Кто прорвётся к нему, наплевав на запреты маршруток? Как ресница, в хрусталике плавает яблочный сон, Обращаясь занозой, лишь только доходит до сердца. Рана времени - здесь, но её бередить - не резон: Не излечишь её легковесной рукой иноверца. Мне бы только понять, как же с нами стряслись имена? Назови меня лишь, - и разлука ворвётся мгновенно. Пишешь слово "любовь", - а написано будет "война", И горит Карфаген, и Аттила идёт на Равенну. Что же эта ладонь наливается тяжестью вдруг? Что оделись в базальт невесомые мнимые числа? И мгновенный зигзаг разбивает космический круг На бессмыслицу сил и бессилие всякого смысла. А черта горизонта становится слишком близка. Воздух – лунный ландшафт: чересчур уж в нём крапин и вмятин. Замер камень в руке – он уже не дождётся броска. Голос вычертил след – иероглиф по образу "ятя". Мы записаны в камень, мы втравлены в известь и жесть. Мы – лакуна пейзажа, обмолвка морщинистой речи. Мы – последний пробел, тот, который уже не прочесть, Не лицо, но рельеф, где зияет расщелина встречи. Тягость век вековых... (Или – "век вековать"? Подскажи...) Неба пасмурный воск процарапав ресницами сосен, Чтобы не ускользнуть за черту вековечной межи, Зрячей хваткою ветра держись за шершавые оси. Хоть тобой до сих пор всё болеет седая вода, Нас и ей не признать – мы забытые, смертные боги... ...Через сердце Эдема продеты войной провода, Те, что выведут нас напрямую к железной дороге. 14 июня 2000 - 12 февраля 2001 года