Конец буржуа
Шрифт:
«Значит, все кончено, — подумала она. — Сомневаться не приходится: Лавандом ее бросил!»
Все страхи Аделаиды рассеялись. Она возвратилась к ребенку. Малютка, должно быть, устал, он все еще сосал грудь, но уже еле дотрагиваясь губками до коричневатых сосков, в которых почти не осталось молока.
Как только послышались ее шаги, темненькая головка сразу же обернулась. Ребенок перестал сосать и протянул к ней ручонки. Порыв нежности охватил Аделаиду, она почувствовала, что по-настоящему любит это крохотное существо, что ей жалко этого бедняжку, который не знает отцовской ласки. Кормилица хотела одеть ребенка, но г-жа Россанфосс взяла его на руки, стала целовать его голенькое
— Позволь уж мне быть настоящей бабушкой!
— Хорошо! Хорошо! Только, предупреждаю тебя, не надо его баловать. Мой Пьер — это настоящий тиран.
Наконец горничная подала завтрак. Г-жа Рассанфосс, в пылу хозяйственного рвения стала осведомляться о том, сколько они держат слуг, сколько лошадей, какие порядки заведены в доме. Со времени посещения Жана-Элуа здесь все значительно упростилось. Гислена оставила себе только кучера, садовника и двух горничных. На конюшне стояло два пони, других лошадей не было. Все это вполне укладывалось в бюджет семьи среднего достатка.
Г-жа Рассанфосс ее похвалила.
— Ты такая же, как и твоя мать: я узнаю в тебе свою кровь… Видишь ли, без разумной бережливости…
— Ах да, бережливости…
Гислена покачала головой. Казалось, ее мучила какая-то унизительная для нее мысль.
— Нет, это совсем не то, что ты думаешь.
Слова уже чуть было не сорвались у нее с языка; она закрыла глаза, чтобы прийти в себя. Немного помолчав, она сказала с каким-то нервным смехом:
— Да, если хочешь, зови это бережливостью. В конце концов я же веду очень замкнутый образ жизни, я никого не вижу. Для чего же мне делать лишние расходы? Мне вздумалось выездить самой мою гнедую кобылу, это была чудесная лошадь, просто красавица. Но она оказалась очень упрямой. И мне пришлось с ней расстаться. Ну, а отцовские рыжие лошади — те и вообще-то никогда из конюшни не выходили. Франц запрягал их только в открытый экипаж, когда ездил в город за провизией. У меня остались два пони, с меня хватит.
— Ты просто умница. Ты стала практичной. Впрочем, у тебя ведь всегда была страсть к лошадям!
— Да, была, но с тех пор, как появился Пьер, все изменилось. Теперь он — настоящий хозяин дома, он всем распоряжается. Мне показалось даже, что он говорит мне: «Смотри будь осторожна с этой противной лошадью, которая не хочет тебя слушаться, я ее боюсь». И представь себе, я струсила. Моих пони мне, во всяком случае, опасаться не приходится: это все равно что большие собаки. Пьер треплет их за гривы своими маленькими ручонками. Да, прежней Гислены нет и в помине. На ее месте есть только мать.
Г-жа Рассанфосс сразу помрачнела. Она подумала:
«Гислена не говорит мне и половины всей правды».
Пришел кучер спросить, что она прикажет. Каждый день малютку возили на двухчасовую прогулку, на воздухе он хорошо засыпал и потом спал уже до самого обеда.
— Можешь запрягать, — сказала Аделаида, — мы поедем кататься все вместе.
День был жаркий, и только легкий ветер немного умерял зной. Кормилица с ребенком заняла переднее место, а г-жа Рассанфосс с дочерью сели сзади. Перед ними со всех сторон расстилались бесконечные зеленые равнины, покрытые густыми всходами и тянувшиеся то прямыми, то волнистыми линиями до самого горизонта. На холмах среди засаженных различными культурами квадратных участков виднелись кое-где деревушки. Внизу чернела удобренная перегноем почва, вспаханные плугом или сохой поля. Видно было, что люди здесь вкладывают в землю все свои силы. Но даже и теперь, когда земля эта была покрыта пятнами пробивающейся весенней зелени, она выглядела мрачно и, оставаясь немым свидетелем тяжких
трудов, утомляла взгляд своим беспросветным однообразием. Г-жа Рассанфосс сразу же представила себе зиму и серое небо над всей этой голой равниной, представила себе всю тоску этого сельского изгнания, выдержать которую способны были только землепашцы былых времен.— Бедная моя девочка, как тебе, наверное, тяжело было здесь одной!
Она взяла дочь за руку и некоторое время подержала ее руку в своей.
— Да нет же, я каталась верхом на Диане, я охотилась… Иногда меня навещал кюре, я оставляла его завтракать.
Но г-жа Рассанфосс продолжала:
— Да, одна, всегда одна, потому что…
Она вздохнула, не договорив до конца того, что ей хотелось у нее выведать.
— Да, одна, мама, совсем одна.
Г-жа Рассанфосс больше не решалась продолжать свои расспросы. Она чувствовала, что есть какая-то тайна, которую Гислена не хочет раскрыть, что покров этой тайны окружает Распелот высокой непроницаемою стеной.
«Впрочем, — подумала она, — когда-нибудь все узнается само собой».
— Что же, раз тебе это нравится… — сказала она.
День клонился к закату, повеяло прохладой, краски стали тускнеть, в воздухе разлился аромат цветов. Они вернулись, потом, когда Жюстина уложила Пьера спать, пошли еще раз пройтись по парку. На одной из аллей они увидели лесничего, который шел им навстречу, В руках он держал какую-то бумагу. Мэр послал его в замок за подписью. Ему был нужен виконт. «Наконец-то», — подумала Аделаида не без тревоги.
— Господина виконта нет, — ответила Гислена. — Я не знаю, когда он вернется.
Она держалась очень спокойно и без всякого смущения смотрела ему в глаза. Человек предложил ей оставить у себя бумагу.
— Как вам будет угодно, мой милый. Тогда отнесите ее в замок.
— А в самом деле, где же Лавандом? — небрежно обронила г-жа Рассанфосс.
Гислена вздрогнула. Краска бросилась ей в лицо. Потом носком ботинка она отшвырнула от себя маленький камушек и, гордо подбоченившись, сказала:
— Не надо, не будем об этом говорить.
— То есть как это не надо! — возразила г-жа Рассанфосс, которая почувствовала, что решающий момент настал. — Разве я тебе не мать? Разве я не имею права?
— Права… Да. Право у тебя есть.
Она произнесла это слово с какой-то горькой иронией. Руки ее слегка задрожали. И вдруг она заговорила как будто сама с собой.
— А верно ведь, почему бы мне не рассказать тебе это сейчас? Тогда я бы все равно ничего не сказала, но сейчас, сейчас… Ах нет, сама бы ты никогда не догадалась!
Они сели на скамейку.
— Так вот, слушай: у господина Лавандома была любовница. После того как он промотал все наследство, полученное им от отца, ему пришлось думать о том, как поправить свои дела. Ну, да что там говорить — ты знаешь, как он это сделал… Но ты не знаешь одного: что устроить все это взялась именно она, его любовница. Тут-то и начинается самое интересное. Так вот, эта женщина, которая, безусловно, умнее Лавандома, устанавливала цены, назначала условия.
— Ты права, не надо об этом говорить, — перебила ее мать.
— Нет, погоди, ты только послушай. Уверяю тебя, все это даже очень любопытно. Итак, назначенный день наконец настал. Ничего, я могу рассказывать об этом совершенно спокойно. Мы сошли с поезда. На той же самой станции сошла и эта дама. Очень вероятно, что господин Лавандом свою брачную ночь провел именно с нею. Во всяком случае, у него было достаточно такта, чтобы оставить меня в покое. И на мой взгляд, — добавила она, немного помолчав, — он поступил совершенно правильно: если бы он стал настаивать, я бы его убила.