Концессия
Шрифт:
Но англичанам не было до этого никакого дела, они считали всю китайскую землю своей землей и всех китайцев своими рабами.
С дубинками и маузерами полицейские врезались в толпу. Они схватили несколько человек, в том числе и Чена.
Толпа хлынула за полицейскими. Тогда полицейский офицер, стоявший на каменной тумбе, поднял револьвер. И сейчас же сто полицейских подняли свои револьверы.
Офицер выстрелил в ближайшего китайца. И сейчас же выстрелили сто полицейских.
Сто человек упали на каменные плиты тротуара и на асфальт улицы.
Англичане были обучены делать свое дело быстро, они выстрелили
Все было хорошо: англичане показали свою силу. Двести жертв — отлично! Безумны те, кто восстает против англичан: они хозяева мира!
Чена приволокли в участок. По дороге его били. Палками, рукоятками пистолетов, ногами. Он лежал на полу в темноте и понимал, что отсюда он не выйдет. Зачем англичанам выпускать живым свидетеля своих преступлений?
В эти минуты физической и душевной муки, не страха перед смертью, а ненависти и возмущения подлостью, бесчестьем и насилием, он думал о том, что человечество подошло к страшной границе.
С одной стороны, людям, как никогда, понятны права и достоинства человека. Даже самые ничтожные люди понимают, что они люди. С другой, — вырос класс хуже-зверей. Хуже-звери не понимают, что высшее благо мира — человек.
Для них нет никаких преступлений. Убийство для них обычное средство.
Чен ворочался на каменном полу. Он не мог мириться с таким порядком. Люди должны были защищать себя от хуже-зверей.
Он сел, прислонился к каменной стене и окликнул товарища, брошенного сюда вместе с ним. Товарищ не отозвался.
Чен подполз к нему. Человек был мертв. Англичане применили к нему свой излюбленный в мире метод действия.
Чен не жалел о себе. Он жалел только об одном: о том, что войдет сейчас тупой англичанин и сделает его, Чена, неспособным к борьбе за справедливость.
Но Чена не убили.
Его выкинули на улицу.
Рано утром Чен лежал на земле, у стены дома. Свежий ветер обвевал его.
Он услышал шаги. Шел человек с корзиной за плечами и лопатой в руке.
Подошел к Чену, молодой, худой, черный. Угольщик! Он ходил по утренним улицам и собирал угольную пыль и угольные отбросы.
— Это со мной сделали англичане, — сказал Чен. — Я не могу подняться.
Угольщик исчез. Через четверть часа он вернулся с рикшей.
Чена привезли в фанзу угольщиков. Она пустовала, угольщики разошлись по городу. Чен лежал против окна, в прорванную бумагу он видел двор и хозяина двора. Хозяин разбивал молотком в пыль куски угля, смачивал пыль водой, вмешивал туда глину и катал из месива угольные картофелины. Ряды этой черной картошки сохли на земле и на плоских крышах фанз.
Хозяин — старик в грязной куртке и вымазанных в глине штанах — работал безустали.
Чен прожил у угольщиков десять дней. Каждый вечер он разговаривал с ними. Эти простые люди испытывали те же чувства, что и он. Они знали, что имеют право на жизнь, и они хотели жить.
Когда-то в этом самом Шанхае были знаменитые три дня, когда все ждали кантонцев! Тогда для поддержки южан вспыхнула всеобщая забастовка, остановились фабрики, заводы, трамваи, ушла прислуга из отелей, контор и домов империалистов... Тогда создавались рабочие пикеты; рабочие отряды готовились к штурму
Северного вокзала. Тогда слово «Гоминдан» было священным. Тогда за него умирали... Люди не могли вынести чувств, переполнявших их, и брат угольщика, подобравшего Чена на улице, который работал в Чапее на китайской фабрике, может быть, на фабрике Лин Дун-фына, надел гоминдановский значок — медную медаль с вычеканенным на ней портретом Сун Ят-сена.Его схватили. Схватил тут же на улице патруль. Шли два солдата Сун Чуан-фана с карабинами и маузерами и за ними палач. Они останавливали, хватали и казнили всех подозрительных.
На правой стороне груди брата блестела медаль. Его не спросили ни кто он, ни как его имя, солдаты поставили его на колени, палач взмахнул палашом, и все пошли дальше, отбросив сапогами отрубленную голову...
Едва оправившись, Чен вернулся в Пекин.
Там уже все кипело: к событиям в Шанхае пекинцы не могли оставаться равнодушными.
Чен вскочил на велосипед. Запыленный, сожженный солнцем, носился он по окрестным деревням с длинными лентами лозунгов, с горячими непримиримыми речами.
Не так легко рассказать крестьянам о том, что происходит за пределами его поля, но если крестьянин поймет, он поймет на всю жизнь.
Так началась подготовка к грандиозной демонстрации, которая должна была показать иностранным угнетателям и предателям Сун Ят-сена, что китайцев уничтожить нельзя.
Занятия в университетах и колледжах прекратились. Правда, преподаватели приходили на лекции, но студентов не было: они разъезжали в агитбригадах, писали листовки, пьесы, выпускали газеты, выступали на фабриках и месили пыль дорог между деревнями.
Чен сдружился в университете с Лян Шоу-каем, сыном зажиточного крестьянина. Отец послал Ляна в университет, мечтая о чиновничьей карьере для сына. Ничего выше не могло представить себе воображение старика.
Но сын пленился другой карьерой: он обучал грамоте рабочих, попадал в полицейские облавы, рука у него была проколота штыком. Это был худой юноша с такими же, как у Чена, горящими глазами.
Чен и Лян накануне знаменательного дня демонстрации не ложились спать. Они объезжали в последний раз профсоюзы, проверяя наличие знамен, лозунгов и упорной воли.
Всю ночь натягивали поперек улиц лозунги. С раннего утра потекли демонстранты, сначала неорганизованные. Они, как волны, запруживали улицы, и крики и возгласы их неслись в посольский квартал.
Потом пошли колонны профсоюзов. Бамбуковые трости с хвостами лозунгов, плакаты, велосипедисты с иероглифами на спинах.
Шли текстильщики, наборщики, водовозы, уборщики улиц, шли трамвайщики, бросив на улицах вагоны трамвая. Шли рабочие телефонных станций, шоферы и служащие муниципалитета. Шли швейники китайского и европейского платья.
И, наконец, крестьяне. Те самые крестьяне, с которыми так много разговаривал Чен. Пришли земледельцы подпекинских равнин со своих рисовых и пшеничных полей, пришли скотоводы Западных холмов...
И шли отряды красных пик. Невооруженные, они шли рядами, с красными лентами на рукавах курток. Впервые они вышли из своих пшеничных и гаоляновых трущоб.
Но впереди всех были студенты, направляя демонстрантов к посольскому кварталу, на его главную улицу, чтобы поняли японцы, англичане и американцы, что миновали времена покорности и рабства.