Концессия
Шрифт:
Управляющего дорогой товарища Емшанова отстранили от работы. Отстранили и других работников, сейчас же замененных белогвардейцами.
Арестовали двести русских рабочих.
Железнодорожное сообщение с Владивостоком прервано. Китайские войска придвинуты к самой границе СССР. Вместе с ними белогвардейские части, которые уже переходят на советскую территорию.
Одиннадцатого июля Владивосток вышел на улицу.
Еще не было никакого распоряжения, еще никто не построил плана демонстрации, а молчаливые, сосредоточенные группы дальзаводцев, цех за цехом, выходили из заводских ворот и направлялись к Вокзальной площади.
Двигались колонны
Последними к демонстрантам присоединились красноармейские части.
И тут демонстранты перестали молчать. Крики и пение «Интернационала» неслись в воздухе, смешиваясь в одно целое с грохотом железа, цокотом копыт, мельканием шапок, рук, гимнастерок.
Все ясно отдавали себе отчет в том, что происходит, и в том, что может произойти.
— Ну, ребятки, — говорил Мостовой, идя во главе своей бригады, — в первую же неделю мы с вами должны еще постараться. Многого мы добились, но добьемся еще большего.
Около таможни Вера Гомонова увидела грузовик, а на нем Филиппова с аппаратом.
— Филиппов! — крикнула она.
Он увидел Веру и махнул рукой на запад.
— Скоро я туда!..
Колонна завернула за угол.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Точилина полетела в реку. Она ощутила пронизывающий нестерпимый холод. Широко раскрытыми глазами видела мутную воду, вода была тяжела, давила, поднимала, не пускала... Ее куда-то влекло, крутило, но всеми силами, инстинктивно, не думая ни о чем, она стремилась наверх. И вдруг голова ее вырвалась из воды, и девушка вздохнула, сбрасывая с себя пудовую тяжесть удушья.
Река несла ее, ледяная, накатываясь на нее волнами, обгоняя, но уже подчиняясь ей.
На берегу Точилина различала людей, видела их жесты, но не старалась понять их. Она плыла по единственно возможному для себя направлению — по косой. Уже недалеко от берега ощутила в локте левой руки острую боль.
Рука положительно отказывалась действовать. У самого берега Точилину ударило о скалы. С трудом она выбралась.
Река с плеском и гоготом неслась мимо ее ног, туман висел над ущельем. Гончаренко, прыгая по скалам, спешил на помощь.
Лицо его было бледно, губы дрожали.
— Елена! — сказал Гончаренко, в первый раз называя ее по имени. — Уф! — и тяжело вздохнул.
Рука вспухла. Точилина едва взбиралась по скалам.
«Неужели рука сломана? Когда же она ее сломала: когда летела с камнями и грудой земли, от удара о воду или уже под водой, крутясь между камнями?..»
— Финал экспедиции! — сказал Гончаренко.
Золотоискателей не встретили. Правда, встретили трех человек, которые пробирались по-над рекой, тех самых, которых приняли за беглецов. Но то были не Зейд и не рыбаки, а сотрудники геологической экспедиции.
Неподалеку расположился их лагерь с двумя лодками. На одной из них отправили Точилину вниз по реке в районный центр, где имелись доктор и больница.
На рыбалку Береза вернулся уже после начала последнего хода рыбы. Точилина работать не могла и выполняла функции контролера.
Опять были облачные, туманные и дождливые дни. Казалось, никогда не сверкало солнце на снеговых вершинах, никогда не было вокруг цветущих альпийских лугов, жаркого дня, деревни в горах, простокваши на столе.
Часто она думала о Зейд. Какая ждет ее судьба?
Пошла за золотом! Неужели так неистребим этот древний инстинкт?!
Налетел тайфун.
По
календарю его не полагалось, это не был обычный осенний тайфун, которого люди ждут, к которому готовятся. Это был тайфун неожиданный и потому бедственный.Два дня с юга дул горячий ветер. Два дня океан бросался на берег валами невиданной высоты. Два дня угрожал снести бараки и промысла. Два дня рубили, тесали, ставили подпорки, окапывали, валились с ног...
Потом пошел дождь. Мелкий, теплый. Все заволокло туманом.
Тайфун унес много тары, которую держали в местах, казалось, совершенно безопасных.
Береза послал телеграфный запрос в правление АКО и письмо Трояну с просьбой сообщить о положении на бочарном заводе и о перспективах на тару.
Правление ответило короткой утешающей телеграммой, а Троян с попутным пароходом передал обширное письмо. Он рассказывал, как подвезли лес, привлекли к работе тридцать пять женщин, жен рабочих, как для их детей отремонтировали флигель. Да, верно, прорыв был. Одно время работали неспоро... Но теперь работа идет великолепно. Особенно отличается Мостовой. Рекордам его диву даются. Однажды завод чуть не погиб, бандиты пытались его сжечь, очевидно, японцам завод — бельмо на глазу. В конце Троян сообщал о том, что он поступил на бочарный завод счетоводом. Прежний счетовод бросил работу, нового найти не удалось, а Троян только что уволился со своего места, намереваясь заняться писанием книги. Ну, что ж, ничего: опять поработает счетоводом! Директор завода тоже новый. Заядлого металлиста Ергунова освободили наконец от обязанности заботиться о бочках. Но когда он уходил, он расчувствовался и сказал:
— Бочек мне не жалко, дерево — отсталый материал. А вот людей — жалко. Люди у вас из металла.
Директором завода назначен Святой Куст.
Когда Береза читал это письмо Шумилову, прибежал Гончаренко.
— Товарищи! Дождев и Самолин достали водку. Зовут пьянствовать. Я стыдил, стыдил их, не помогает... Попробовал приказать, не слушают: в самом деле, я всего студент-практикант! Безобразие, такая страда, а они водку хлещут. И боюсь, увлекут за собой слабых.
— А что же твой кружок «Долой пьяный быт»? — спросил Береза. — Не надеешься? Значит, плохо работали.
— Слабовольные есть, товарищ Береза. Сил на них положили много. Думали, прошибли их!
— Значит, не прошибли?
— Не дошибли, товарищ Береза, потому что в общем пьянства не было...
— В общем не было, — согласился Шумилов. — Практиканты многое сделали.
За водкой Дождев и Самолин ходили вчера на соседнюю рыбалку и демонстративно, на глазах Шумилова, пронесли ее к себе.
— Подумаес! — кричал Самолин, — на его рыбалке пить нельзя! Дает по стопоцке!
Разожгли примус, поставили кипятить воду для рыбы, затем на виду у всей рыбалки хлебнули из банчка, и Дождев пошел звать рыбаков.
Он двинулся вдоль берега по неводам и кунгасам. Шел развалистым шагом, расстегнув куртку, и говорил:
— Посол я на эти морские рыбалки и — дурак. Целый день зивот в воде. А выпить, как следует, не дают. Подносят по стопоцке! Цто я, младенец? Дерзался, дерзался и визу — конец. Поцините все это барахло церес цас. Идем пить!
Он думал, что за ним повалит толпа. Еще в прошлом году за ним повалила бы толпа. В самом деле, кто же отказывается от угощения?
Но, к его удивлению, за ним пошло всего несколько человек, да и те остановились довольно далеко от палатки. Мялись, пересмеивались и не принимали из рук Самолина кружки.