Концессия
Шрифт:
Как будто кунгасы на местах. Козару вытащил бинокль. Рыбаки сбились вокруг него.
Двух кунгасов нехватало. Если сорваны невода на остальных, убытки порядочны.
— Всё в порядке, Козару-сан?
— Не всё, двух нехватает.
«Двух нехватает» — побежало по берегу. — «Двух похватает. Двух... еще немного».
— Нехватает двух, — повторил Юмено, смотря на Урасиму и Бункицы. — Разве такой опытный человек, как Козару, не мог этого предвидеть?
— Э... скверно, скверно, — говорил Скунэко. После беседы о чертях в нем начался перелом. Он смотрел на основание пропавшего пальца и по-новому видел обрубок... «Э, без пальца...
Шли вдоль берега искать мертвых. Нехорошо идти по берегу и искать трупы товарищей.
Опять ветер. Но уже другой. Не ветер тайфуна, а благодушия. Он еще выше взбросил тучи и погнал их за сопки, как пастух стадо овец.
Теперь все на очистившемся просторе ясно видели: нехватало двух кунгасов. Рабочие разошлись в поисках обломков и товарищей.
— Что особенного? — бурчал Зиро Шиме. — Рыбаки всегда тонут, на то они и рыбаки. Скажи мне, есть ли в Японии рыбачья семья, где бы никто не утонул? Постарайся скорее бросить это ремесло, вот и все. Ты вчера записался в профсоюз, будет тобой верховодить мальчишка Юмено и кончится тем, что вас всех компания рассчитает, а то еще и похуже. Нашел чем возмущаться: богатые живут лучше бедных! Ты сообрази только, чем он возмущается: богатые живут лучше бедных! Ну вот, скажем, ты разбогатеешь, и неужели ты не будешь иметь права лучше жить? Он тебя сейчас назовет чортом, пожирателем бедных с костями. А кто из нас откажется от мысли разбогатеть? Разве плохо быть уважаемым человеком, иметь свой дом, авто, женщин, готовых тебе служить? Мой друг Шима-сан, если от всего этого отказаться, зачем жить? Ради профсоюза? Ты вот вступил в профсоюз — значит, ты дал обещание вечно нищенствовать, скитаться по рыбалкам и угольным ямам и всегда быть готовым просить извинения, когда тебе дадут тумака.
Он смотрел на него насмешливо и горестно причмокивал губами.
Шима молчал. Картина, нарисованная Зиро, ему не понравилась.
— Членский билет с тобой?
— Да.
— Покажи.
— Потом.
— Хорошо, потом. А лучше порви его в клочья и больше не слушай хитреца. Как он ловко тебя поддел! У него свои цели. Он станет на твою спину и на спину твоих товарищей и далеко пойдет и, поверь, не в сторону вечной бедности. Я хорошо знаю этих молодчиков из профсоюзов. Ну что? Сделал глупость?
— Пожалуй. Он тогда ловко повел. Знать не знаю, что такое чорт. А потом... — Шима покачал головой.
Зиро довольно усмехнулся.
— Это их политика — морочить людей. Я знаю их. Ну, двинемся назад, рано начали искать, раньше завтрашнего дня не выбросит...
Катера ушли в море под вечер. От двух кунгасов не было следов. Остальные уцелели. Страшные сутки на утлых дощатых коробочках!
Началась проверка неводов. Четыре невода сорвало.
К вечеру на берег выбросило несколько трупов и обломки кунгасов.
Этим вечером Зиро почтительно попросил разрешения поговорить с Козару, и Козару узнал все подробности.
Организовали профсоюз! Вырвали из рук его, Козару, соглядатая-ревизора! (Теперь ясно, что вырвали!) Сорвали невода!
В воспаленном воображении доверенного гибель неводов во время тайфуна рисовалась тоже как дело рук членов профсоюза.
— Очень благодарю тебя, Зиро-сан. Я не забуду тебя, и фирма не забудет.
В этот вечер он почти не ел.
Ициро напрасно ставил перед ним на столик лучшие яства: в лакированной деревянной чашечке суп, сваренный из сушеных кореньев, заправленный
сырыми яйцами и рыбой, сашими — тонко нарезанную сырую хайко, сдобренную соевым соусом, и, наконец, пупки.Козару не ел, и удивленный повар съел всё сам.
— Большие убытки, — сказал Козару. — Большие неприятности, фирма не будет довольна.
Он улегся и закрыл глаза. План действий отчетливо носился перед закрытыми глазами: завтра обыск и допрос. Виновных — на первый пароход и в Японию. Двадцать человек членов профсоюза! Что скажет фирма о его способностях доверенного?! Надо рвать с корнем этого негодяя Юмено. Но негодяй, как всякая паршивая сорная трава, наверное, уже хорошо пустил корни.
Утром он наметил помощников. Во главе их поставил Зиро и Скунэко: людей на возрасте. Пожилых людей не мучают фантазии.
Собрал помощников и сообщил:
— Некоторые заболели... да, очень просто: заболели... Болезнь, как «бери-бери» — от нее не вылечиваются. Заболели профсоюзами и коммунизмом. Образовали профсоюз, сорвали невода. Надо обыскать бараки, чтобы сделать дезинфекцию.
— Идем!
Отряд двинулся к баракам. В бараках никого не было, все работали... Хотя нет, чья-то седая голова... А, старик Бункицы! Ну, этот не опасен.
Козару прямо направился к вещам Юмено. Перекинул матрасик... Ничего. Вещи из мешка разметал по нарам — убогие вещи: рубашка, куртка с черным иероглифом фирмы во всю спину, зори, мыло, зубная щетка...
Не собирая вещей, вытащил нож и начал вспарывать матрас.
Его руку крепко сжали.
Козару рванул и освободил руку.
— Зачем резать матрасик бедного человека? — спросил Бункицы.
— Твой бедный человек — агент профсоюза, вот что!
— Не может быть!
— Может или не может, но зачем ты взял меня за руку?
— У меня такая привычка, господин: когда я обеспокоюсь, я должен что-нибудь взять в руку.
— Отчего же ты беспокоишься?
— Я испугался... господин хочет резать матрасик бедного человека... это несправедливо.
Бункицы говорил спокойно, его седая голова, на которую падал свет из окна, сияла. Козару усиленно моргал веками.
— Я не понимаю, что тебе надо?
— Ничего, я только испугался за уважаемого господина.
— Не беспокойся, старый друг. Разреши мне самому знать, что справедливо, что нет.
Он снова взялся за нож и всадил его в угол матрасика.
Бункицы сделал быстрое движение и оказался на матрасе. Он сидел без улыбки, в позе человека, собирающегося размышлять.
— За-го-вор! — прошептал Козару, приближая к нему свое лицо. — Вот как, «уважаемый господин!»... Вы со всех сторон обступаете Козару-сан!
И отскочил.
— Созвать всех, с берега... Унтоко, Скунэко, Зиро!..
Толкаясь в узком проходе между нарами, те бросились из барака.
Через минуту разнесся сухой пронзительный треск: Зиро изо всех сил бил плашмя палочками в гладко отшлифованную кленовую доску.
Козару пробежался до дверей и обратно. «Перед тобой — победоносный путь. Ты — победитель, успокойся! — прошептал он привычную формулу. — Отец должен быть безупречен: дети спросят об отце». И, как всегда, эта формула оказала свое действие. Он почувствовал превосходство, власть и пришел в себя.
— Седой! Старик! — сказал он презрительно, останавливаясь против Бункицы. — Что скажут твои дети, когда узнают, что ты обманул компанию?
— У меня нет детей.
— Нет? Где же твоя жена и твои преданные дети?