Концессия
Шрифт:
Гущин встал на камень и на ветке высоко поднял платок.
— Не расходиться! Слушать распорядок! Короткий митинг по поводу текущих событий — раз, физкультурные игры — два, информация — три, обед — четыре, вольные выступления — пять. В восемь все собираются здесь, и колонна возвращается к пароходу. Товарищи! Митинг открыт!
Он поднял руку с газетой и, громко пробуждая далекое эхо, прочел телеграммы.
— Но это не испортит нашего праздничного настроения, — заявил он, — мы всегда знали, что опасность нас ждет, мы к ней готовы... Наоборот, под этой угрозой китайской военщины мы еще серьезнее подойдем к задаче нашей экскурсии — тесной смычки между русскими и китайскими рабочими. Напрасно китайские генералы
Куст, стоявший возле Гущина, дернул его за рубашку.
— Китайцы разбираются?
— Едва ли... Минуту, товарищи! — И, ломая язык, он начал объяснять суть дела.
Но слов, как их ни ломай, все равно нехватало. Русско-китайский жаргон побережья не годился для мыслей, которые пытался высказать секретарь. Он почувствовал нелепость и беспомощность своих «китайска капитана, купеза, кантрами» и махнул рукой.
— Как-нибудь разберутся... Сун, ты понял, так объясни им.
— Постой, — сказал Куст, — из твоих слов едва ли что и Сун понял. Дай слово мне.
— О чем? — удивился Гущин.
— О том же.
— А ты что, лучше скажешь?
— Попробую.
Он снял кепку и взмахнул ею. В его распоряжении было еще не слишком много китайских слов, но это были настоящие слова. Поляна затихла. Гущин окаменел. С каждым новым словом Святого Куста он испытывал все растущий, сбивающий с ног восторг. «Вот слон, — шептал он, — вот скотина!»
— Скотина! — сказал Графф, найдя подле себя Греховодова. — Как подлаживается к китайцам. Пускай бы те учились русскому, а не мы — китайскому.
— Совершенно правильно, — шопотом ответил Греховодов, — англичане не учат никаких языков, а все остальные принуждены учить английский. Наш язык — первый социалистический язык земли. Легче всем рабочим изучить один наш язык, чем нам изучать все языки мира.
Куст кончил, оцепенение разрешилось бурными аплодисментами. Борода Куста трепалась на ветру, а лицо сияло. В эту минуту он пожинал истинную награду за труды.
На камень взобрался Сун Вей-фу.
— Китайские бригады, — заговорил он по-китайски, — понимают, в чем дело. Нас не обманешь. Все мы знаем, что такое жизнь в Китае. Китайские рабочие бригады будут работать день и ночь, чтобы сделать самую лучшую тару и в эту тару заколотить не только рыбу, но и своих генералов. Переведи это, любимый товарищ, русским товарищам.
— Товарищи, — закричал Гущин. — Пусть попробуют нашу силу китайские генералы и те, кто за ними! Китайские и русские рабочие в борьбе будут несокрушимы. Ура!
— Ур-ра! — орали сотни глоток.
— Ура, ура, ура-ра-ра-ра! — пели медные глотки оркестра,
ПОЕДИНОК
На скалы от реки поднималась узкая сыпучая тропа. Она извивалась по щелям, обегала отвесные глыбы, кое-где вырубала ступени и так, кружа и лукавя, добиралась до вершины — небольшого гранитного плато, откуда открывался вид на отроги Богатой Гривы, на долину Седанки, на весь этот мир круглых вершин, мягких седловин и мерцающего горячего воздуха.
Но на гранитное плато можно взобраться и иначе. Некогда один дачевладелец, любитель видов, прорубил сквозь орехи, ясени и бархат аллею. По ней ранним утром поднималась японская колония. Впереди шел секретарь консульства Ямагути. В такт шагам он напевал арию из оперы «Галька». Ямагути — ученик Владивостокской музыкальной школы. Слабый голос, свойственный вообще всем жителям тихоокеанского побережья, он значительно укрепил и не без успеха выступал на концертах школы. За ним поднималось несколько молодых женщин, жен сотрудников, весело хохотавших над историями, которые они рассказывали друг другу. Сзади всех —
Ота и его помощник.На вершине японцы первые минуты отдыхали, усиленно заглатывая воздух, потом удивились красоте долины, куполообразным вершинам, облакам, напоминающим груды цветов, брошенных в голубое озеро, и открыли кожаные футляры фотоаппаратов. Закусывали. Разговоры за едой были обычные, какие ведут между собой все близко знакомые люди, собравшиеся для совместного удовольствия.
Ота сложил танку и прочел ее, поглядывая на молчаливого друга:
Над долиной облака, Над душою грусть. Облака разгонит ветер, Кто разгонит грусть?Якимото кивнул головой на удачное стихотворение, подошел к Ота и опустился рядом на дождевик.
— Стихи помогают искать истину, — сказал он.
— Ты думай сейчас о солнечном дне, — ответил обрадованный его обращением Ота, — истина отыскивается лучше всего вечерами в тишине любимой комнаты, но не на прогулке в обществе с приятными людьми,
— Я люблю искать истину везде, — улыбнулся юноша.
— Да, я знаю эту твою привычку, — закивал головой Ота. — Твои настойчивые поиски истины меня радуют.
Он хотел еще сказать: «Но как трудна дорога к истине! Она часто бросает путника на высокие вершины, покрытые льдом, на них человек не может удержаться и скользит в пропасть», — но промолчал, боясь смутить какое-то простодушие, какую-то ясность, которая, казалось, установилась в ученике и привела его к беседе.
— Иди, ищи, — сказал он, кладя руку на его горячее колено, — но делись результатами своих поисков с друзьями.
В это время запел Ямагути. Голос его дрожал, как тонкая осинка под ветром. Ямагути стоял на коленях и, глядя в долину, пел старинную балладу Омона «Жалоба воина».
Разговоры прекратились. Маленькая Отохиме, жена вице-консула, вынула из чехла шамисен и начала аккомпанировать.
Вице-консул, старательно покрывший голову панамой, вздохнул при виде шамисена и хотел неодобрительно покачать головой, но вспомнил, что вокруг только соотечественники, успокоился и отдался очарованию поэзии. Он стыдился японских музыкальных инструментов, свидетельствующих о японской музыкальной отсталости. Что представляет собою шамисен рядом с симфоническим оркестром?
«Хорошо поет», — разнеженно подумал он, подтягивая брюки и показывая шелковые фиолетовые носки. Панама, защищая лицо от жары, спустилась к носу, и вместе с ароматом зелени он ощущал запах нагретой соломки.
Ямагути пел:
Я должен идти далеко на войну, Велел так великий микадо. У ног моих плачет без голоса мать, Отец-старик умоляет сурово: — Побудь еще с нами сегодняшний день, Ведь близится час мой. А вот и жена приближается с лаской И с нею любимые дети, Дрожат, прижимаются тихо ко мне. Сковало меня их глубокое горе: Разлука кровавит им душу. Но властно зовет меня царский призыв, И сердце молчать я заставил, Я вышел. Иду я гористой тропой, Путь, ветер и солнце меня ослепляют. Иду без конца, все вперед и вперед... И вижу я разные страны.... Но жгут мое сердце тоска и любовь, Но сердце забыться не в силах.