Комедиантка
Шрифт:
— Я уже кое-что знаю об этом… — ответила Янка с горькой улыбкой.
— Вы пока еще ничего не знаете… Узнаете позже. Впрочем, женщине легче — сам рок служит дамам галантным кавалером — подает руку и ведет через самые трудные места. Мы же с тяжким трудом вырываем свою долю и за ничтожный выигрыш платим бог знает как дорого.
— А женщины ничем не платят?
— Знаете ли, бывает обычно так: женщины, особенно на сцене, лишь малой долей успеха обязаны себе, своему таланту, главным же образом — любовникам, которые им протежируют, а в остальном — сонму мужчин,
Янка хотя и почувствовала себя уязвленной, но возразить не могла, ей тотчас представилась Майковская, а за ней Топольский, Мими и где-то в тени Вавжецкий, Качковская и один из журналистов, и так почти у каждой, и она только грустно, ничего не ответив, опустила голову.
— Не сердитесь на меня, пожалуйста, к вам это еще не относится. Просто я кое-что вспомнил и констатирую факт.
— Нет, я не сержусь, я признаю вашу правоту.
— С вами так не будет, я чувствую… Идемте, пора! — спохватился Глоговский, срываясь с места.
— И еще хочу добавить, — обратился он к Янке, когда они шли по Уяздовской аллее обратно к театру. — Повторю то же, что предлагал в первый день нашего знакомства в Белянах: останемся друзьями! Что и говорить, человек — животное стадное, чтобы хоть как-то устроиться на свете, нужно всегда иметь кого-то рядом с собою. Одинокому трудно устоять, человек должен опираться, цепляться за других, связывать свое существование с жизнью другого, вместе идти, вместе чувствовать, только тогда он сможет что-то сделать… Да ведь для этого хватит одной родственной души. Останемся друзьями!
— Хорошо, — ответила Янка, — но я поставлю одно условие.
— Скорее, ради бога, может, еще и не приму!
— Так вот… Дайте мне честное слово, что никогда, никогда не будете говорить мне о любви, что не влюбитесь в меня и будете относиться ко мне как старший к младшему. Можете даже поверять мне свои увлечения, делиться сердечными тайнами.
— Согласен целиком и торжественно скрепляю договор словом чести! — обрадовался Глоговский. — А мои условия таковы: полная и безусловная искренность, неограниченное доверие. Аминь!
И они торжественно пожали друг другу руки.
— Союз чистых душ в идеальных целях! — изрек Глоговский, игриво подмигнув Янке. — Мне отчего-то сейчас так весело, что взял бы собственную голову да и расцеловал…
— Это предчувствие победы «Хамов».
— Не напоминайте об этом. Я знаю, что меня ждет. Теперь мы должны проститься.
— И вы не проводите меня до дому?
— Нет, а впрочем, ладно, только я буду говорить о… любви, — шутливо пригрозил Глоговский.
— Тогда до свидания! И храни вас бог от подобной лжи.
— Должно быть, пришлось вкусить этой прелести, если тошнит при одном запахе?
— Идите уж… Когда-нибудь расскажу.
Глоговский вскочил в пролетку и помчался на Хожую, а Янка отправилась домой. Она примерила крестьянский костюм, который ей готовила для «Хамов» мадам Анна. Вспомнив о договоре, заключенном с Глоговским, Янка улыбнулась.
За кулисами и в уборных все жило сегодняшней премьерой. Артисты явились раньше,
одевались и гримировались старательней, только Кшикевич, как всегда, полураздетый, с гримом в руках, болтался по сцене, заглядывал в уборные.Станиславский в те дни, когда был занят в спектакле, приходил за два часа до начала. Сейчас он был уже одет и догримировывался.
Вавжецкий с ролью в руках расхаживал по уборной и вполголоса бормотал свой текст.
Помощник режиссера бегал быстрее, чем обычно, и в дамских уборных спорили ожесточенней, чем всегда, — всех охватило нервное возбуждение. Суфлер следил за установкой декораций и смотрел в глазок на публику, заполнявшую сад. Хористки, участвовавшие в массовых сценах, уже нарядились в простонародные одежды и были совсем готовы в выходу.
— Добек! — умоляла суфлера Майковская. — Золотой мой, ради бога выручай меня! Я знаю всю роль, но, пожалуйста, во втором акте, в сцене с Грегором, суфлируй монолог погромче.
Добек кивнул в знак согласия, а уже через минуту его подхватил Гляс.
— Добек! Будешь пить водку, а? Может, хочешь закусить? — заискивающе спрашивал он суфлера.
— Вместо закуски вели подать пива, — отвечал Добек, расплываясь в блаженной улыбке.
— Дорогой мой, поддержи! Честное слово, сегодня все знаю, но мало ли, вдруг собьешься…
— Но, но! Не подкачай сам, а уж я тебе не дам погибнуть.
И так каждую минуту кто-нибудь прибегал, просил, обещал угостить, а Добек кивал головой и торжественно обещал «поддержать».
— Добек! Мне только первые слова, помни! — подошел после всех Топольский.
Глоговский крутился по сцене, сам устанавливал все внутри хаты, давал советы актерам, то и дело с беспокойством посматривал на первый ряд кресел, заполненный представителями прессы.
— Завтра мне будет жарко! — бормотал он про себя.
Он принялся нервно шагать, не в силах ни стоять, ни сидеть на месте, наконец спустился в сад. Там, остановившись под каштаном, он с бьющимся сердцем смотрел первый акт, но и здесь ему показалось неудобно: видна была только часть сцены, да и за публикой наблюдать было трудно.
Снова вернувшись за кулисы, он через полуприкрытые двери стал смотреть в партер.
Зрители держались холодно, слушали равнодушно: угнетающая тишина наполняла зал. Драматург видел сотни неподвижных глаз и голов, видел даже, как официанты стоят на веранде, забравшись на стулья, и смотрят на сцену. Вслушивался, не пробежит ли шумок по залу… Нет! Тишина… Иногда кто-нибудь кашлянет, зашелестит программой — и снова тишина.
Голоса актеров звучали отчетливо и уплывали в черную массу людей.
Глоговский уселся в самом темном углу на груду декораций и, закрыв лицо руками, слушал.
Спектакль шел гладко, в зале стояла все та же зловещая тишина, за кулисами царило священное безмолвие, актеры ходили на цыпочках. Все, кто не был занят, стояли за сценой и слушали.
Нет! Он не в силах был высидеть!
Драматург слышал баритон Топольского, сопрано Майковской, хриповатый голос Гляса, но все это было не то, не то!