Чтение онлайн

Надо еще отметить, что при изобилии земли в колониях утвердился обычай не передавать ее полностью старшему сыну, даже если землевладелец умирал, не оставляя завещания. Так было не во всех колониях — в Виргинии, например, действовало право первородства, — но так было в большинстве колоний и на протяжении большей части времени, и этот порядок коренным образом отличался от порядков, существовавших в Англии.

Общий склад местной жизни в колониях, помимо уже отмеченного изменения характера виргинских церковных общин, также отличался от того, что имело место в Англии; в общем и целом он отличался большей демократичностью, большей отзывчивостью на подлинное волеизъявление многих жителей. Выдающимся примером этого рода

был институт городских собраний Новой Англии. Он составлял столь значительную черту колониальной жизни, по крайней мере в одной территориальной области, и оказал столь длительное воздействие на развитие системы местного управления в других областях Соединенных Штатов, в первую очередь Среднего Запада, что заслуживает более подробного разбора.

Обращаясь к Новому свету, мы видим, что территориальная сплоченность была здесь вопросом жизни и смерти, а конгрегациональная организация представляла собой основу всего пуританского движения. Колонисты приезжали группами, причем семьи прибывали в полном составе. В результате исконным и основополагающим способом заселения колонии Массачусетс-Бей и других колоний Новой Англии явилось поселение городами. И если в системе управления округов порядки, установившиеся в Новой Англии, не очень резко отличались от порядков управления графств старой Англии, то в системе городского управления, напротив, разница была весьма существенной. Органы городского управления Новой Англии начиная уже с 1630-х годов обладали большей свободой и властью в регулировании местных дел и оказывали большее влияние на определение политики в области центрального управления, нежели их двойники в Англии.

Надо еще отметить, что в общем и целом по мере роста движения против теократической олигархии центр тяжести политической власти перемещался от церковных собраний к городским собраниям. Кроме того, на протяжении всего колониального периода среди колонистов крепло стремление к увеличению круга активных участников городских собраний и расширению полномочий этих собраний. Напротив, английские власти, как и надо ожидать, всегда с подозрением взирали на эти собрания как на «притоны бунта» и время от времени предпринимали попытки урезать их права.

Городские собрания и выборы чиновников городского управления, особенно членов городских управлений, превратились в арену решительных политических битв — в школу, где появились и росли зачатки политических партий и сложились взгляды таких крупных политических деятелей, как Адамсы, Хэнкоки и Отисы. Джон Адамс, отличавшийся величайшей честностью и добросердечностью, занимал за всю свою долгую жизнь много постов; ни один из них не доставлял ему больших забот, нежели пост члена городского управления Бостона. В своем дневнике, под датой 3 марта 1766 года, он заметил, что недавнее избрание «навлекло на меня множество новых забот». Названные им четыре из них — просвещение, «вспомоществование бедным, налоговое обложение, строительство и содержание дорог — служат показателем широких полномочий членов городских управлений и значительной местной автономии органов городского управления Новой Англии.

В Новой Англии именно город избирал представителей в Генеральный двор или ассамблею, и квоты налогов, которыми были обложены колонии, устанавливались для каждого города, после чего города сами обеспечивали поступление причитающейся с них суммы. Напротив, в области юриспруденции города были жестко подчинены колониальной ассамблее и в конечном счете — английской власти; и все-таки развитие местной автономии содействовало превращению городских собраний в орудие открытого неповиновения этой далекой власти. Хотя по степени развития органов местной власти Новая Англия превосходила все другие районы, важно отметить, что в области органов управления округов преимущество было на стороне среднеатлантических колоний и в первую очередь Нью-Йорка и Пенсильвании. Здесь они обладали большими полномочиями и больше откликались на общественное давление, нежели их двойники в Англии.

В связи с малой плотностью населения в колониях уголовный кодекс здесь применялся в целом не столь сурово, как в Англии, так что кара повешением распространялась на меньшее число преступлений. Кроме того, здесь быстрее развивалась на практике

относительная свобода печати, собраний и религии. При притоке людей из десятков различных стран, исповедовавших десятки религий (или вообще не исповедовавших никакой религии), при бесконечных отличиях в историческом прошлом и обычаях, общество просто не смогло бы выжить, если бы оно не допускало сосуществования. Ослабление традиционных уз произошло не само собой; оно явилось результатом организованных усилий, но в основе успеха таких усилий лежало изменение объективных условий существования в Новом свете.

Среди конгломерата людей разных наций, смешивавшихся между собой в колониях, были и отличавшиеся особой ненавистью к Англии. Это относилось к части шотландцев, но особенно, конечно, к выходцам из Ирландии; десятки тысяч последних прибыли в колонии на протяжении жизни предреволюционного поколения. Кроме того, сильнейшей приманкой Америки для бедняков Европы было то, что она предоставляла возможность владеть землей — основной критерий общественного положения в Европе и секрет независимости. Как говорили шотландцы: «Тот, кто владеет землей, владеет человеком», — а на незаселенных просторах Америки, казалось, каждый, если только он был белым, имел возможность владеть землей.

Ведь утверждал же Кревекер, француз, проживавший в Пенсильвании, когда он писал в 1770-х годах на тему «Что такое американец?»:

«В этом великом приюте собрались вместе, всяческими способами и в силу разных причин, бедняки всей Европы. К чему им спрашивать друг друга, гражданами какой отчизны они являются? Увы, две трети из них не имеют никакой отчизны. Разве может несчастный бродяга, чей удел — труд и голод, чья жизнь — нескончаемая сцена горестных страданий или гнетущей нужды, — разве может он называть своей отчизной Англию или какое-либо другое королевство? Страну, которая не имела для него хлеба, поля которой не давали ему урожая, где он встречал лишь хмурые взоры богачей, суровость законов, тюрьмы и кары, где ему не принадлежала ни единая пядь из обширных земельных пространств нашей планеты?»

Кревекер сильно преувеличивал благоденствие масс американцев, но, бесспорно, в американских колониях насчитывалось пропорционально больше состоятельных людей, чем в любой стране Европы, откуда они прибыли. Верно и то, что среди американского населения был значительно более высокий процент землевладельцев, чем среди англичан. И именно возможность владения землей побуждала колонистов, стоило им оказаться на американской почве, постоянно двигаться на запад; а это не только еще более отдаляло их и в психологическом, и в физическом отношении от Англии, но и порождало в них кровную заинтересованность в этом обществе и делало их влюбленными в Америку, делало их американцами.

Тем временем материальное развитие колоний неуклонно шло вперед. К 1770 году при общей численности населения Англии и Уэльса, вероятно, в 7 миллионов человек, колонии насчитывали около двух с половиной миллионов жителей. Классовое расслоение в колониях стало очень глубоким; стало очевидным и быстрое развитие экономической системы. Задолго до Американской революции текстильное производство вышло за пределы местного рынка; это же было справедливо и в отношении производства обуви и пиломатериалов. Мукомольные мельницы простирали свои щупальца на межколониальный — и даже на еще более широкий — рынок; а по производству чугуна и железного проката колонии к 1775 году превзошли Англию и Уэльс, вместе взятые.

В то же время внутри самих колоний появился (как выразился автор одного исследования4) «могучий стимул к развитию национальной экономики», состоящий в том, что к 1760-м годам установилось единообразие цен, коммерческого права, а также условий и обычаев коммерческой деятельности.

Результатом всех этих процессов явилась единственная в своем роде история; это была совокупность опыта, проблем и битв, связывавших колонистов воедино и уже в ту пору создававших зачатки тех «таинственных струн», заставить зазвучать которые удалось столетием позже Линкольну. Все колонисты были сыновьями одной общей «матери-родины», в силу этого у них были сходные узы, проблемы, требования и ограничения, а это весьма значительно содействовало их единению.