Чтение онлайн

— Мама, мам, мы будем жить в новом доме? — тормошил мать за руку Павлушка.

— В новом, мой хороший, — счастливо отвечала она.

— А Ильинекое большое, там, наверно, сто человек живет.

— Еще бы! И ребят там много, подружишься с ними.

Да, они ехали к новой жизни, ехали по первоснежью, дополнявшему чувство новизны, и трактор был слишком медленным транспортом. В селе их встречали друзья Сергея по работе, шутливые мужики и парни, готовые покидать с рук на руки привезенные вещи.

Квартира занимала полдома, срубленного из сосны, в ней было гулко, свежо, необжито, но уже сейчас предвиделся будущий уют этих солнечных комнат, пока заполненных только возбужденными голосами

и топотом сапог. Кто-то сбегал по воду на колонку, кто-то принес дров и растопил обе печки: голландку и кухонную плиту.

Умудрились спроворить тотчас нечто вроде новоселья. Стульев все равно не хватило бы, поэтому стоя толпились вокруг стола, дружно поздравляли Сергея и Татьяну, и напрасно она извинялась, что не могла приготовить стол как следует. Здесь собрались все их теперешние соседи, и рядом с ними можно было чувствовать себя уверенно.

Явился на огонек сам Ерофеев, шутя пожурил механизаторов:

— Хозяева едва успели сапоги о порог околотить, а вы уж тут как тут.

— Это у нас, Степан Данилович, репетиция перед настоящим-то новосельем, — в тон председателю ответил Михалев.

Ерофеев не отказался выпить вместе со всеми и продолжал словоохотливо:

— Я рад, что вы приехали, думаю, привыкнете к новому месту, понравится. Вон кому можно позавидовать, — показал в окно на Павлика, лепившего во дворе снеговика вместе с другими мальчишками, — как век тут жил. Признаться, я люблю позаглядывать вдаль, и жизнь впереди мне видится хорошая.

— Известное дело — коммунизм, — подхватил Федя Чуркин.

— Нет, дорогой мой, до коммунизма еще далеко, — поправил его Ерофеев. — Ты вот вчера свалил у фермы сено, попятился назад — придавил половину воза гусеницами.

— Мало ли, быват…

— Нет, это не пустяки. Небось, каждый из вас свое сено так подберет до последней травинки, а колхозное, значит, можно бросить кое-как. А?

Ни Федя, ни кто-то другой не возразили ему, потому что понимали правоту председателя. А он, почувствовав сбой в разговоре, перевел его в другое русло:

— Что-то у нас хозяюшка не приостановится, бегает туда-сюда?

— Да ведь как же? Все в кучу свалено, — оправдывалась Татьяна.

— Успеется. Завтра у тебя будет свободный день. Ты уж не взыщи, Татьяна, что насчет садика получается заминка: строят шефы, а зимой их сюда не заманишь. Была на новом-то телятнике? Никакого сравнения с шумилинской конюшней, — с гордостью добавил Ерофеев. — Вот приняли решение сселить всех механизаторов в Ильинское — много жилья потребуется. Еще из армии обещали вернуться ребята.

— У меня свой дом в селе, и то не отказался бы от такой квартиры: одно удовольствие подышать свежей сосновой смолкой, — сказал Федя Чуркин и даже потянул широкими ноздрями воздух, как бы на пробу.

— Надо какое-то название придумать нашей улице повеселей, — предложил Сергей.

— Толково! — кратко одобрил захмелевший Сашка Кудрявцев, которого одолела икота.

— Солнечная… Молодежная… улица Дружбы…

— Толково! — вторил Сашка, принимая оптом все названия.

— Это все стандартно, — не согласился Ерофеев. — Спешить не следует. Ладно, мужики, здесь не производственное собрание. За здоровье новоселов! — Молодо сверкнул темно-карими глазами. — Мир и счастье вашему дому!..

Когда гости ушли, Сергей спросил жену:

— Ну как, нравится тебе наше жилье?

— Конечно! — Она прижалась к нему. — Мне давно мечталось пожить в новом доме. Погоди, обживемся, порядок наведем; я уж прикинула, что где поставить: здесь будет диван, в углу — радиоприемник на тумбочке, в спальню обязательно купим шифоньер. Тюль на занавески у меня уже приготовлен.

Как преображают, человека счастливые минуты! Лицо Татьяны

выражало вдохновение, сияло каждой своей черточкой; с хозяйственной предприимчивостью она готова была тотчас взяться, за устройство квартиры и в самом деле хлопотала чуть не до полночи. Павлика тоже долго не могли уложить спать — этот вовсе был на седьмом небе. Вроде бы дело сделано — переехали, и сожалеть не о чем. И все же…

Перед сном Сергёй вышел покурить на крыльцо. Тихо ложился снег на соседние дома, на штакетник, на темные тракторные следы. К утру заметет их и там, в Шумилине, и устоится в деревне хуторская тишина на всю зиму, так что и тропинки-то между избами наищешься. Молодые побеги родового дерева Карпухиных взойдут на новом месте. Кем-то вырастут сыновья? Какой путь изберут? Останутся ли хозяевами на этой грешной земле, к которой их отец навсегда прирос крестьянской пуповиной? Он, Сергей, не стал ни офицером, как младший брат, ни врачом, как сестра, ни поэтом, как Лева Артемов, и не за легкой жизнью он приехал в Ильинское, но у него самое древнее и самое нужное назначение на земле — хлебороб: все позднейшие профессии стоят пирамидой на этом надежном основании.

Слева от Шумилина в темном осеннем небе блуждал свет фар — это шли Кологривским волоком, вторгшейся в леса шоссейкой запоздалые машины. И над поселком лесорубов в заречной стороне приподнималось белое зарево электрических огней. Да, видно, прав Виктор Морошкин: недолго осталось стоять дедовским избам, оробела деревня перед неумолкающим машинным гулом, перед этими беспокойными сполохами. Только постаревшие матери еще хранят домашние очаги в ожидании своих детей, приезжающих изредка на побывку. Река и та меняет русло, что же говорить о жизни?

Снег падал с торжественной медлительностью, возле уличного фонаря его подхватывало какой-то тягой кверху. За рекой, отпугивая темноту, все колыхались столбы света: люди обживали веками дремавший бор, остановивший когда-то своей сумеречной затаенностью татарских хвойников.

В деревенских рассказах Юрия Бородкина, в его первом романе «Кологривский волок» немало таких страниц, развернутых описаний или отдельных картин, которые хочется неспешно прочесть вслух близким друзьям, в семейном кругу. Каждое слово звучит тогда отчетливо, малейшая подробность не будет пропущена нашим глазом. Неторопливое чтение позволит ощутить в полной мере объем и «вес» добротного русского слова, неизменного строительного материала писателя, и точность рисунка, особую напевность фразы. И самое главное всю стыдливо-сдержанную, скрытую в каждой подробности пейзажа или быта любовь Юрия Бородкина к родной костромской земле.

Простая тропинка, уводящая в лес, берег тихой речки Песомы… Для главного героя романа «Кологривский волок» Сергея Карпухина это знакомые, исхоженные с детства места. Но писатель, словно увлекая, заманивая и читателя в свою волшебную страну, под неяркие лучи северного солнца, эту обычную тропинку, каждый поворот ее «выкладывает» драгоценными крупицами красоты, россыпью одухотворенных предметов, окружает причудливой игрой света, голосов и красок природы.

«…И его обступила тишина, нарушаемая только птичьим посвистом. Тропинка увертливо огибала старицы и еловые чащобы, проползала под согнувшиеся ольхи, ныряла в черемуховый дурман. Река то отдалялась, то подбегала совсем близко, видно было, как несет течением лепестки черемух. Заливные луга густо усеялись золотистыми бубенчиками купальницы, в низинках застенчиво голубели незабудки; дождалась своего срока, пустила лист береза, осеняя прохожего еще легкой первородной тенью. В эту пору уже не с одного неба, а от земли тепло идет.