Колодец старого волхва
Шрифт:
Но томиться ему пришлось недолго — стукнула дверь полуземлянки, пролетели по двору легкие знакомые шаги — не приснилась она ему! — и по тому, как тяжело, неловко застучал с той стороны ворот засов, Явор сразу понял, что она сама, девушка-огнецвет, сражается там с засовом своими белыми нежными руками.
Засов со стуком упал, и Явор торопливо, с силой, чтобы избавить ее от лишнего труда, рванул за бронзовое кольцо. А Медвянка с той стороны всем телом налегла на створку ворот — и выехала на ней прямо в руки Явору и упала бы с размаху, если бы он ее не подхватил. И эта стремительная встреча так быстро и радостно опровергла их взаимные опасения, что Медвянка засмеялась — как дурочка, что смеется без причины! — и даже Явор усмехнулся.
Медвянка была румяна после умывания, с еще не совсем проснувшимися глазами — нечасто ей случалось подниматься в такую рань! — но радостно улыбалась. После разговора в гриднице, еще раз обдумав
— Проснулась, зорька ясная! — немного снисходительно приветствовал ее Явор. — А я думал, проспишь.
— Ничего не просплю! — только и ответила Медвянка, приглаживая косу на плече, и голос ее был непривычно мягок и даже ласков. Она чувствовала себя чем-то обязанной Явору и держалась с ним удивительно кротко.
На дворе было по-утреннему прохладно, эта свежесть бодрила, наполняла ощущением чего-то нового и увлекательного. Даже бревна тына и свиное корыто, прислоненное к стене хлева, постепенно вытаивая из предрассветных сумерек, казались какими-то новыми. Весь мир был свежим и чистым, радость разливалась в душе Медвянки, как заря под небом. А ей еще предстояло ехать так далеко, увидеть столько нового! Но больше всего ее занимал Явор, словно она впервые встретила его только вчера. Зоркие глаза Медвянки замечали в нем скованность, неловкость после вчерашнего: он и хотел ее простить, но еще не мог избавиться от темного осадка обиды и недоверия. И Медвянка — невиданное дело! — просила прощения, не словами, но ласковым голосом, смущенно-ласковыми взглядами, кротостью и послушанием.
На девушке была надета белая рубаха в знак скорби по дяде — ведь она ехала на могилу.
— Возьми у батьки одежку потемнее, накройся, — велел Явор. — Нечего тебе лебедью белой в степи светиться.
Сам он был покрыт зеленым плащом вместо привычного красного, рубаха на нем была из серого полотна, сапоги из простой коричневой кожи. Только с двумя серебряными гривнами на шее он не расстался — они были, и знаками его чина, и наградами за доблесть. Медвянка послушно убежала в дом, не возразив, а на двор вышли Надежа и Лелея. Хозяйка несла широкий горшок с блинами, мешок с пирогами и вареными крашеными яйцами. Она принялась было наставлять Явора, чтобы он получше смотрел за Медвянкой, но Надежа прервал жену.
— Да будет тебе, мати! Он и сам знает. Он десяток воев в битвы водил, неужели с одной девкой не управится?
— Не скажи, батюшко! — возразила Лелея. — С одной девкой шальной и тысяцкий не управится!
Явор усмехался украдкой, слушая их спор, и в душе готов был принять сторону Лелей. Управиться с Медвянкой трудно, но он раз уж взялся, так управится!
Надежа заметил его усмешку и усмехнулся в ответ, украдкой от жены подмигнул Явору на плеть, которую сам подарил после случая с Молчаном. Явору одному на свете он без боязни доверял свою любимую дочь, зная, что тот не будет с ней ни слишком суров, ни слишком мягок.
— Сама верхом поедешь? — спросил Явор у девушки, когда она вышла, покрытая отцовским коричневым плащом.
— И не думай! — воскликнула в ответ Лелея. Она хотела взмахнуть руками, но они были заняты, и городничиха встряхнула своими припасами. — Ей коня дать — она на нем прямо к печенегам и ускачет! Ты ее взялся везти, так сам и вези!
Явор повел плечами: сам так сам. На его свист из ворот воеводского двора выбежал конь, оседланный и готовый в дорогу. Лелея распихала по седельным сумкам свои угощенья, а Явор поднял Медвянку и посадил перед седлом. Она отвела глаза, но положила руки ему на плечи, и его бросило в жар: девку словно подменили! Что за шутки шутят Лада и Ярило? Явор старался сохранить невозмутимый вид, но это ему давалось нелегко.
Под ленивое тявканье первых проснувшихся собак десяток Явора проскакал по улицам детинца и Окольного города. Ворота были еще закрыты, и гридям пришлось крепко постучать в двери избушки, пока заспанные воротники в одних рубахах и портах не вышли открывать. На Медвянку, сидящую на коне Явора, они посматривали с изумлением — не мерещится ли спросонья?
— Ты что, Яворе, Змею дань везешь? — спросил один.
— Не дань, а приманку! — вместо Явора ответил Спорыш. Его щит сиял вычищенными медными бляшками на бурой коже, и он больше не боялся попадаться на глаза Явору. — Вот учует Змеюга девицу, выползет, а тут мы все девять голов и посшибаем! — Ну, Перун вам помочь!
Тяжелые, окованные железом ворота со скрипом растворились, и Явор первым выехал из города. Копыта застучали по деревянному мосту через ров,
в лицо Медвянке пахнуло запахом земли, влажной от росы, свежим и густым запахом степных трав, и она даже зажмурилась от удовольствия, глубоко вдыхая радость нового дня. Как Денница-Заря из золотого небесного терема, она выезжала из ворот на простор, мир раскрывался перед ней широко-широко — скачи хоть до встречи неба и земли.Так началась их поездка, и каждый из них думал сейчас вовсе не о том, ради чего ехал. Как птичка росу с перышек, Медвянка легко стряхивала с себя любые огорчения, но вчерашний день не прошел для нее бесследно. И сегодня она не могла избавиться от странного ощущения, что не она имеет власть над Явором, а он теперь имеет какую-то власть над ней. Даже его лицо, которое совсем недавно казалось ей некрасивым из-за сильного загара и сломанного носа, теперь приобрело в ее глазах смутную значительность, какой не имел ни один красавец. Живое и горячее любопытство тянуло ее к нему, ей хотелось обернуться и долго разглядывать его лицо, даже провести по нему пальцами, потрогать его перебитый нос, положить руку ему на грудь и ладонью ощутить, как бьется его сердце. Казалось бы, кого она знает лучше, — однако на деле вышло, что она совсем его не знает. Это вдруг сделался совсем не тот человек, над которым она привыкла посмеиваться и чьей привязанностью гордилась только потому, что ей завидовали другие девицы — особенно Веснушка, эта пучеглазая купальская кукла, обвешанная серебром. Явор, как оказалось, не побоялся совсем порвать с ней, и Медвянка стала уважать его заметно больше. Ведь не он пришел к ней мириться и не пришел бы никогда — это Медвянка поняла вчера, глядя в его жестокие от обиды глаза.
Но обернуться к Явору Медвянка робела, опасаясь, что он по ее лицу заметит перемену. Эта смесь робости и любопытства заполнила всю ее душу, и даже по сторонам Медвянка смотрела гораздо меньше обычного. Сидя перед седлом и оглядывая степь, она ощущала Явора у себя за спиной так сильно, словно у нее и глаза и уши были обращены только к нему; это ощущение тепла и силы бросало ее то в жар, то в дрожь, не давало думать ни о чем другом. Еще не разделяя тоски, так долго мучившей Явора, Медвянка стала смутно, неосознанно ее понимать, сама не зная, что же такое с ней делается. Она принималась то петь, то болтать, сама себя не слушая, но не могла успокоиться.
А Явору все хотелось протереть глаза — но ведь вот она, его беда и радость, сидит на его коне, и будет с ним весь день и сегодня, и завтра — и будет по своей доброй воле. Она сама запросила мира, как раз тогда, когда он отчаялся обрести с ней согласие. Но что с ним было бы иначе — само солнце погасло бы для него навсегда. Она сама вернула ему утраченную надежду и ничего не попросила взамен. Явор был всей душой благодарен ей за это, и снова, как в самую первую весну его любви, еще не обожженную насмешками и обидами, Медвянка казалась ему доброй, нежной, прекрасной, как лучезарная Денница. Какое счастье везти ее на своем коне, так близко, что теплый запах ромашки от ее волос касался его лица, — иного счастья и не придумаешь. Явор старался обратить свои мысли на дело, ради которого ехал, но сияние золотисто-медовых волос Медвянки постоянно было у него перед глазами, заслоняя все. Он понимал, что безумием было брать ее с собой в дозорный объезд к самой Стугне, но при мысли об этом ему хотелось смеяться. Ни одно трезвое и правильное решение не делало его таким счастливым, и ему хотелось, чтобы Стугна отодвинулась от Белгорода далеко-далеко — переходов на десять, не меньше. Должно быть, сам Перун-Громовик был так же счастлив, когда впервые вез на своем коне найденную невесту, голубоглазую богиню дождя Додолу. Явору казалось, что все эти чувства ясно отражаются на его лице; он стыдился своих гридей и скакал впереди, не оборачиваясь.
Может быть, впервые их чувства были схожи. Молчаливое и робкое, согласие уже сидело с ними на коне, но коню было только легче от такого седока.
Белгородцы хорошо знали окрестности, и отряд двигался без задержек, хотя никакой заметной дороги под копытами коней не было. Путь их лежал через широкие травянистые пространства, перемежаемые зеленеющими рощами и перелесками. На берегах степных речушек, где зелень была гуще, иногда встречались маленькие веси. В таких местах жить было легче — в реке ловили рыбу, а в роще прятались в случае опасности. Поселения состояли из полуземлянок, обмазанных глиной, и на каждой соломенной кровле лежало по старому тележному колесу — оберегу, защищающему дом от удара молнии. О приближении жилья предупреждали полевые наделы, раскинувшиеся по ровным местам, покрытые весело зеленеющими всходами ячменя и пшеницы. В каждой из весей отряд останавливался и расспрашивал смердов, не видел ли кто чужого следа в степи. Те в ответ поднимали руки к небу, благодаря богов и князя Владимира, — здесь все было спокойно. Эта земля находилась под защитой укрепленных валов, и сюда печенеги не заходили просто так.