Кольцо богини
Шрифт:
У крыльца их встретила заведующая — полная, добродушного вида женщина в белом халате.
— Римма Анатольевна! — представилась она. — Очень приятно, проходите. Только побыстрее, пожалуйста, а то детям обедать скоро.
Внутри детский дом тоже не оставлял впечатления сиротского приюта. Были здесь и ковры, и телевизоры, и новая мебель, и множество игрушек, какие-то разлапистые растения в горшках и золотые рыбки в аквариумах.
— Видите, как уютно? Это все спонсоры! — с гордостью говорила она. — Представляете, сам господин Холодковский помогает. Даже компьютеры есть для тех, кто постарше.
Максим шагал за ними и думал — интересно, хорошо ли это, что «владелец заводов, газет, пароходов» решил поиграть в благотворительность? С одной стороны, он и ему подобные сначала «прихватизировали» самые жирные и сладкие куски бывшей государственной собственности, а теперь возвращают по копеечке, да еще и щеки надувают, но с другой… Если уж руку на сердце положить, то от государства сиротам
Много позже, после падения всемогущего олигарха, когда оказалось, что все свои миллионы нажил он нечестным путем (кто бы мог подумать! Он один такой, наверное, и затесался, как паршивая овца, среди прочих порядочных миллионеров), Максим думал иногда — может, хоть сиротки его добрым словом поминают? Может, хоть кому-нибудь из брошенных детей его щедрость дала немного радости? Если так, то и это уже немало…
А пока до этого было еще далеко. В погожий сентябрьский день никому и в голову прийти не могло, что пройдет немного времени — и великий и ужасный Холодковский превратится в обыкновенного российского зэка. К счастью или к несчастью, но не дано человеку знать будущего — даже если он может, при желании, вымостить золотом дорогу от Москвы до Чукотки.
В просторной и светлой игровой комнате дети окружили их со всех сторон, и глаза у них были жадные, голодные, просящие. Максим почувствовал необъяснимый стыд за то, что он уйдет, а они останутся здесь. Все-таки детям нужны не компьютеры, не рыбки в аквариумах и бананы на завтрак, а настоящая семья и папа с мамой.
А Наташа вдруг побледнела, и Максиму показалось даже, что она вот-вот упадет в обморок. Она смотрела, не отрываясь, на лобастого, сероглазого и не по годам серьезного мальчугана, который почему-то стоял не в толпе других детей, а чуть поодаль, в стороне, словно все происходящее совсем не касалось его.
— Коленька… — выдохнула она каким-то чужим, враз охрипшим голосом и кинулась к нему, опустилась перед ним на корточки…
Мальчик с полминуты смотрел на нее — серьезно, как взрослый. А потом вдруг просиял такой радостной улыбкой, словно солнышко все вокруг осветило.
— Мама! Ты за мной пришла, да?
Наташа обняла его, прижала к себе, радостно закивала, улыбаясь сквозь набегающие слезы:
— Да, да, мой хороший, за тобой, Коленька, конечно, за тобой!
Как только имя угадала? Мальчика действительно звали Колей! Судьба у малыша и правда была странная — он как будто возник из ниоткуда. Однажды, жарким августовским утром, медсестра, идя на работу, обнаружила пищащий кулек на скамеечке у дома ребенка. Непутевую мать, конечно, искали, прокуратура даже дело возбудила об оставлении ребенка, но никого не нашли. Мальчика записали Николаем Найденовым, а где и когда родился он на свет, кто были настоящие его родители — так и осталось тайной.
Все это заведующая детским домом рассказала, пока провожала их к выходу. Наташа чуть не плакала, словно и правда нашла собственного сына, и теперь почему-то должна снова его покинуть, а Римма Анатольевна говорила и говорила без умолку:
— Значит, окончательно решили? Вот и хорошо, вот и славно! У нас таких больших редко берут, все больше младенцев хотят, и совершенно зря! Знаете, какая редкость — здоровый ребенок? И симпатичный такой к тому же… Его уже два раза усыновить хотели, только он как дичок какой-то, ни к кому не идет. Другие дети за воспитательницами хвостиком ходят, мамой называют любую, ждут, чтобы приласкали, погладили, а этот — никогда! Как будто вас дожидался.
Все формальности удалось решить быстро — Армен хорошо умеет уговаривать, к тому же зеленые бумажки хрустят так приятно… И вскоре Коля обосновался в своем новом доме. Армен с Наташей купили кучу игрушек, сделали ремонт, оборудовали просторную детскую — прямо как они с Верочкой сейчас! — Армен повесил турник и кольца… В первые дни мальчик почему-то не обращал особого внимания на все это великолепие, только тревожно заглядывал в глаза новоявленным родителям и все спрашивал:
— Вы теперь мои папа и мама? Насовсем? Вы меня назад не отдадите?
И каждый раз Наташа обнимала его и говорила, что они не отдадут его никому на свете. Постепенно мальчик успокоился, привык, и теперь кажется, что он был здесь всегда. Даже внешне он стал похож на Наташу, и, если они вместе идут по улице, какая-нибудь досужая тетка не преминет восхититься — надо же, весь в маму!
И Армен прямо сияет. Он не упускает случая поиграть с Колей в футбол во дворе, каждое воскресенье возит его то в цирк, то в зоопарк, то в детский развлекательный центр с роллердромом и пейнтболом. Как-то вечером, когда Наташа с Колей уехали к маме в Питер погостить на несколько дней, он зашел в гости — посидеть, кофе попить.
— Представляешь, совсем обалдел один в квартире! Куда ни ткнись — игрушки или женская хурда-мурда… Тоскливо. Кушать и то не могу! И как я раньше один жил?
После знаменитого Верочкиного кофе он заметно повеселел и принялся рассказывать про очередные Колины проделки. По всему выходило, что более умного, сообразительного и талантливого мальчугана свет еще не видел никогда.
— Прикинь, вчера дом нарисовал, елки кругом, река, рыбы в ней плавают… А рядом — мужик такой
огромный, домик ему по колено! Я спрашиваю — это кто? А он говорит — ты, папа! Я присмотрелся — и правда похож. Даже щетину нарисовал! Говорю — а почему такой большой? Он же в дом не пройдет! Знаешь, что он мне ответил?— Ну, и что же? — Верочка оперлась о стол, вся подалась вперед, ожидая услышать очередной перл гениального ребенка.
— «Потому что — папа!»
Армен поднял указательный палец и радостно рассмеялся, словно сам превратился в ребенка ненадолго.
— Да, похоже, ты жизнью доволен, — протянул Максим, — теперь у тебя все есть — дом, жена, сын…
Армен сдвинул брови и очень серьезно ответил:
— Знаешь, Максим-джан, вот такой пацан! Я всегда такого хотел.
Максим чуть улыбнулся, вспомнив о новоявленном родственнике. Со стороны посмотреть — так на первобытного человека похож, только каменного топора не хватает, а оказался честным и храбрым парнем. Ему самому жизнь спас, можно сказать — с этого, собственно, и началось их знакомство…
Он почувствовал несильную, но вполне ощутимую боль в виске. Вот не надо об этом вспоминать, не надо! Прошлое давно забыто и похоронено, и ни к чему отпирать запретные двери.
«Каждый день в лагере нашем протекал по раз и навсегда заведенному распорядку. Жили мы в палатках прямо возле раскопа, только сам профессор Шмелев с дочерью снимали две комнаты в деревне, у вдовы-казачки Евфросиньи Федоровны. Конни очень сердилась, но старик был непреклонен — девушке неприлично жить среди молодых мужчин!
Вставали рано, часов в шесть, умывались ледяной водой из родника, наскоро завтракали, а дальше начиналась работа. Археология не терпит суеты и поспешности, приходилось часами очищать кисточкой какой-нибудь древний черепок или позеленевшую бронзовую бляшку, извлеченную из земли. Потом найденные реликвии нужно было зарисовать, сфотографировать и описать подробнейшим образом…
В общем, работы было более чем достаточно. Трудиться приходилось буквально не поднимая головы, и времени едва оставалось на то, чтобы наскоро пообедать да искупаться в море вечером, когда дневная жара спадала немного.
Старшие мои товарищи сперва немного чуждались меня — ведь студентом в экспедиции был я один, а они уже закончили университет! — но постепенно привыкли, тем более что я очень старался не отстать от них и не боялся тяжелой работы. Даже успел подружиться с серьезным, вечно задумчивым Андреем Мерцаловым, которого в университете прозвали Сократом за высокий лоб и поистине энциклопедическую эрудицию, а это дорогого стоило…
Но главное — Конни была рядом, каждый день, каждый час! Поначалу она дичилась меня немного, но я постоянно чувствовал на себе ее взгляд — влажный, вопрошающий, будто ждущий чего-то. Мало-помалу напряжение между нами пропало, и вскоре она стала со мной так проста и сердечна, что иногда мне казалось, будто я знаю ее всю жизнь.
Чаще всего она была весела, как птичка, охотно рассказывала о гимназии Брюхоненко на Кисловке, где училась, о подругах и классных дамах, о своей гувернантке мисс Дженнерс — особе придирчивой и педантичной, но доброй и искренне привязанной к воспитаннице. Она-то и придумала звать ее Конни… „Like as my lovely niece!“ [4] — часто повторяла она, показывая фотографическую карточку девочки в кружевном платьице с белокурыми кудряшками до плеч. Конни привыкла к этой девочке с детских лет, как привыкают к картине, висящей на стене, и немало удивилась, когда мисс Дженнерс получила известие о том, что ее племянница вышла замуж за офицера-артиллериста и уехала в Индию. Кажется, и тетушка была удивлена не меньше…
„Бедная мисс Дженнерс! — говорила Конни серьезно, как взрослая. — Теперь у нее нет никого, кроме нас“.
Порой я видел, что в глубине ее глаз притаилась печаль — когда Конни вспоминала о маме. Мария Михайловна, урожденная баронесса фон Мекк, красавица, талантливая пианистка, умерла от чахотки пять лет назад, и теперь отец надышаться не может на единственную дочку, не отпускает ни на шаг, и даже вот на раскопки берет с собой.
В экспедиции она трудилась наравне со всеми и очень сердилась, если кто-нибудь пытался говорить с ней снисходительно, как с ребенком, или, упаси бог, усомниться в ее знаниях и навыках.
„Я вам не кисейная барышня! — говорила она, и глаза ее сверкали от гнева. — Это вы Тургенева начитались!“
И верно — в археологии Конни разбиралась не хуже многих дипломированных специалистов. К тому же никто лучше ее не умел работать с древней керамикой. Каким-то внутренним чутьем она умела угадывать первоначальную форму сосуда — сначала сосредоточенно смотрела несколько минут на груду черепков, потом ее ловкие пальцы уверенно складывали их, словно детскую игрушку — головоломку, и возникала ваза или кувшин с орнаментом…
Тот день, 1 августа, который потом войдет в историю как поворотная дата, начался совершенно обычно. Тогда ничто еще не предвещало, что и я, и мои товарищи, и сама Россия доживают последние часы мирной жизни».
4
Как моя любимая племянница (англ.).