Шрифт:
Не думаю, чтобы я отличался большей жадностью, чем большинство других людей, однако ж возможность приобрести что-то ни за что, даром, всегда прельщала меня. Особенно, когда я мог сделать это своими руками; вот хотя бы ежевика — ради нее я готов изодрать в клочья одежду, обжечь крапивой лицо и руки, и все ради удовольствия добыть недоступное нечто даром, ради счастья держать в пальцах сочные ягоды. То же самое и с грибами; я начал собирать их еще ребенком и, став мужчиной, — продолжаю, хотя и с меньшими силами, но все из тех же соображений. Я заставлю друзей в кровь разбить ноги, лишь бы отыскать еще несколько этих манящих, как болотные огоньки, деликатесов; в глубине души я всегда надеюсь снова найти нетронутое
Наступала весна, и я с жадностью посматривал на вздымавшиеся за полоской прибрежного песка мрачные громады корнуоллских скал — я знал, что скоро чайки начнут вить там гнезда и откладывать свои крапчатые черно-голубые яйца; на мой вкус яйцо чайки — самое что ни на есть лакомство, тогда как куриное яйцо — всего только и есть, что куриное яйцо.
Итак, с благословения жены, получив милостивое разрешение взять одну из ее драгоценнейших корзин и надев пару старых калош, я двинулся к скалам.
Я знал каждую пядь дороги и вскоре уже карабкался по отвесному склону, который — будучи сухим — представлялся безопасным даже моему настороженному взору. Чайки, со свистом прорезая воздух, прочерчивали небо, потом замирали, падали вниз и снова взмывали ввысь. Я не спускал глаз с утеса, чувствуя себя чем-то вроде мокрицы, пробирающейся в башню, где они устроили свой дом. Вершина утеса была довольно плоской. Вскарабкавшись, я встал на ноги и обозрел землю в поисках драгоценных яиц. К моему разочарованию, я обнаружил только три, тогда как рассчитывал по крайней мере на три дюжины, хотя и заметил десятки грубо сложенных пустых гнезд, засыпанных шелухой от моего посевного зерна. Я не мог позволить себе принести домой всего три яйца — на ленче нас будет шестеро и я пообещал жене, что обеспечу piece de resistance [* piece de resistance (фр.) — самое настоящее лакомство] Спускаясь с утеса, я заметил, что огромное количество чаек кружит над выступом главной скалы в 30 метрах надо мной. Туда, подумал я, и ходит за яйцами мой приятель, потому что он всегда возвращался с полной корзиной и продавал по девяносто копеек за дюжину — вот оно кое-что даром. Скала эта выглядела для подъема легкой, т. е., не труднее той, на которую я взобрался, так что, зажав корзину в зубах, я начал подниматься. Через десять минут я уже стоял на вершине, корзина моя была полна — это и в самом деле было легко. Я выкурил сигарету, полюбовался видом, размышляя о той радости, которую доставит жене моя добыча, и о том, сумеет ли она сохранить яйца до зимы. Яиц у меня было на три рубля; кое-что ни за что — я был счастлив. Я поднял корзинку и посмотрел, пытаясь найти спуск. Но я не мог себе представить, как умудрился взобраться туда, где теперь стоял. А стоял я на уступе шириной чуть больше метра; позади меня, нависая, возвышался утес с отвесными склонами, на который взобраться, я знал, невозможно. С двух сторон был обрыв высотой в 30 метров, у подножья которого валялись громадные камни и ревело море. Впереди уступ сужался, образуя полоску в 30 см шириной — не шире доски, — по обеим сторонам которой тянулся крутой обрыв — ухватиться там было не за что.
В мгновение ока, словно мне сделали шприцем укол, ужас разлился по всему моему телу, тошнотворный страх перед тем, что меня ожидает, подступил к горлу, когда я понял, что я наделал. Незаметно для себя я прошел по этой узенькой полоске, по этому узенькому выступу, выискивая глазами свою даровую добычу. Мне удалось сохранить равновесие над пустотой. Но теперь дело обстояло иначе. Мужество покинуло меня. Я не мог стоять даже там, где выступ был довольно широк. Дюйм за дюймом пополз я
к тому месту, где он сужался, и глянул вниз. По обе стороны шли два отвесных обрыва, гладких, точно грифельная доска. Выступ шириною в 30 см. или меньше тянулся более чем на пять метров. Должно быть, я преодолел его, ничего не заметив.Я знал, что не смогу сделать этого снова.
Я знал, что я должен.
Другого выхода, другого выбора не было. Если бы только мне удалось вновь собраться с духом. Я закурил новую сигарету и растянулся, держась рукой за трещину в камне. Мой единственный шанс — попытаться перебежать по выступу, устремив взор на какую-то далекую точку, на какое-нибудь воображаемое гнездо чайки. Это кончится быстро, и все еще охваченный ужасом, я поклялся, что, когда кончится, я буду выполнять многие, о сколь многие решения. Я думал о том, как моя жена дожидается яиц, и о том, как мы будем с нею смеяться над моей теперешней бедой. Я встал, выбросил сигарету и, вперив взор в неподвижную точку на той стороне, побежал к выступу — под ним с двух сторон, почти соприкасаясь, плескалось море, в вышине сновали чайки. Я бежал по выступу, все еще устремив глаза на точку на той стороне. Через две секунды я буду там. Какая-то чайка вынырнула навстречу мне, глаза мои скользнули в бок от неподвижной цели, я зашатался…
Я обнаружил, что сижу на берегу, на песке; не знаю, сколько я там просидел. Не могу сказать, может, я вздремнул, может, спал. Может, сменился прилив, а, может, — и год. Не знаю. Я поднял корзину и зашагал по тропинке, ведущей от берега к дому. Я думал о жене, о том, что она ждет, стол накрыт и гости непринужденно болтают о чем-то.
Я спрятал корзину за спину и открыл дверь. Комната была пуста — ничего не накрыто. По-прежнему, сжимая в руке корзинку с яйцами, я поднялся наверх. Жена лежала на кровати. Она рыдала. Я спросил у нее, что случилось, она не отвечала, но, продолжая рыдать, отвернулась. Я умолял ее, сказать, почему она плачет. Она не отвечала. Я протянул руку и прикоснулся к ее гладкому горячему лбу. В тот же миг она вскрикнула, вскочила с постели, бросилась вниз по лестнице и выбежала из дома, в ночь. Я пошел за ней, но не смог найти. Вернулся в пустой дом, пошел к себе в кабинет и лег там, несчастный и растерянный.
Не знаю, сколько я проспал. Может быть, день двенадцать раз поглощал ночь — откуда мне знать, но, когда я проснулся рядом с домом по-прежнему бежал ручей. Я прислушался. Мой кабинет расположен рядом с гостиной. Сквозь закрытую дверь до меня доносились голоса и потрескивание поленьев. Невозможно, чтобы это был ленч — в мае мы редко разводили камин. Я прислушался. Там была моя сестра, она разливала кофе. Моя жена тоже была там и еще двое мужчин, один — наш сосед, другой — друг дома. Оба они часто заглядывали к нам по вечерам. Я прислушался; жена больше не плакала, играло радио. Я медленно отворил дверь и вошел; в моем кресле сидел сосед, так что я прошел к дивану.
Никто на меня не взглянул, никто ничего не сказал мне, никто не предложил мне кофе. Все продолжали разговаривать; играла музыка.
Моя жена была красива, она продолжала вязать. Что я такого сделал, чтобы на меня никто не обращал внимания?
Я встал, подошел к жене и поставил ей на колени корзинку с яйцами чаек. Она оторвала глаза от вязанья, медленно подняла взгляд и закричала:
— Убери их! Убери их! — кричала она и со слезами бросилась вон из комнаты. За ней поспешила моя сестра. Потом мой друг сказал соседу:
— Бедняжка, у нее все еще расстроены нервы. Вот уже второй раз ей кажется, что она видит своего мужа, который вернулся с яйцами чаек…Ей нужно уехать.
Я отправился в кабинет. Значит, я умер? Когда же мы, мертвые, пробудимся от сна?
Ronald Duncan, 1971.
Журнал «Англия»_1977_03_№ 63