Когда была война
Шрифт:
Кровь хлестала фонтаном. В глазах потемнело, и Лиза в панике ухватилась за выступ в стене. Тёмно-бордовые пятна быстро расползались по ткани рукава и на груди, крупные капли падали на пол и впечатывались в сковавший его тоненький слой синеватого льда красными кляксами.
– Саша...
– позвала она.
– Саш...
Он порывисто обернулся. Тело стало ватным, обмякло, и Лизу утянуло в чёрную пропасть. Сознание появлялось короткими проблесками. Словно сквозь плотный слой тумана она видела испуганное, побледневшее лицо Промахновского. Он бежал куда-то, неся её на руках, и хрипло, с надрывом говорил:
–
Сильно трясло. Ей почему-то вдруг подумалось, что ещё совсем недавно она тоже тащила его, раненого, в укрытие, а теперь вот они поменялись местами. Вновь поднялась туча красной пыли и угрожающе нависла над гарнизоном. И будто раскаты грома громыхали где-то взрывы, стрекотали сухо автоматные очереди. Губы растянулись в слабой улыбке.
– Сашка...
Потом её сковала невыносимая боль. Хотелось кричать, но Лиза не могла издать ни звука - сдавило грудь, руки и ноги сковали невидимые, но прочные цепи. Из обступающей её со всех сторон пелены раздавался знакомый голос военврача, воняло нагретым спиртом и ещё чем-то непонятным, горьким. В поле зрения мерцал тусклый белый огонёк свечи. Он становился всё меньше и меньше, удалялся от неё, пока не превратился в колеблющуюся точку и не исчез совсем. Лиза порывалась встать, но не могла шевельнуть даже мизинцем. Тело перестало повиноваться ей.
Возвращение в реальность было болезненным и тяжёлым. По правой стороне груди растеклась острая ноющая боль, спину ломило, по лицу градом струился пот. Во рту пересохло, и сглотнуть никак не получалось. Лиза кое-как разлепила свинцовые веки и тут же снова смежила их - дневной свет казался нестерпимо ярким, резал глаза. Она с трудом вдохнула и отвернулась. Воздух тоже стал другим - густым, тягучим - и никак не хотел проходить в лёгкие. Каждое, даже самое малейшее движение причиняло боль, и она безжалостно впивалась в неё горячими щипцами.
Она лежала одна в медчасти. Снаружи, за тяжёлой кованой дверью, царила тишина, в узкое окошко протискивались лучи холодного солнца. Лиза снова открыла глаза и увидела кусок удивительно синего для зимы неба, на котором висели похожие на рваную вату облака. В голове отчаянно гудело.
Заглянул Промахновский.
– Лизок!
– обрадованно воскликнул он, увидев, что она пришла в себя.
– Слава богу!
Она слабо улыбнулась ему и поманила к себе здоровой рукой. Он вошёл и сел на край койки, взяв её руку в обе ладони. Глаза светились облегчением и счастьем.
– Двое суток почти провалялась. Я испугался.
– Ну, я же танк с прицелом, - напомнила ему Лиза и тихо засмеялась.
– Как операция прошла?
Промахновский поправил одеяло, нежно погладил её по волосам. Лизу тошнило, боль скручивала мышцы жгутом, и её хотелось снова провалиться в спасительную бездну без сновидений. Рука будто горела в огне.
– Хорошо прошла, - ответил он.
– Сбежали немцы, блокада прорвана. Уже поезда в Ленинград пошли. Потерь среди гарнизона у нас нет.
– И, чуть подумав, с улыбкой добавил: - Из двести пятнадцатого телеграфировали. "Спасибо за огонёк" передали. Мы им крепко на переправе помогли.
– Значит, на пятёрку, - обрадовалась Лиза.
– Ага, - подтвердил Промахновский.
– Говорят, всем ордена
Через полчаса пришёл военврач. Размотав затвердевший от высохшей крови бинт, он внимательно осмотрел рану. На его лице не отражалось никаких эмоций, только кустистые брови сосредоточенно сдвинулись на переносице. В круглых очках в тонкой оправе дрожали смазанные солнечные блики.
– Ну что?
– слабым надломленным голосом спросила Лиза.
– Жить буду?
– Будете.
– Он снял очки, сунул их в нагрудный карман и устало потёр глаза большим и указательным пальцами.
– Ранение у вас не смертельное, но...
– Что?
– поторопила она его.
– Возможно, не сможете владеть рукой, так как раньше.
– Как понять?
– Лиза попыталась приподняться, но боль не позволила этого сделать, уложив обратно на подушку.
– Серединный нерв, кажется, повреждён, - несколько неуверенно ответил врач.
Лиза разозлилась.
– Кажется? Или что?
Он встал, снова нацепил очки на свой длинный нос и сунул руки в карманы халата.
– Елизавета Николаевна, у нас тут не многопрофильная больница. Я на весь гарнизон один, и ни оборудования, ни медикаментов у меня нормальных нет.
– Но объяснить мне, что у меня с рукой, вы можете?
– перебила его Лиза.
Он отстранённо улыбнулся и чуть покачнулся на каблуках.
– Давайте-ка я вас лучше комиссую по ранению.
– Нет.
Врач не ответил, просто вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и Лиза снова осталась одна. Понемногу вернулась способность мыслить ясно, и она испугалась. А что, если правда спишут?
Но оказалось, что запаниковала она рано. Пальцы действительно не работали так, как прежде, но общей чувствительности не потеряли, да и важна для снайпера правая рука, а не левая. Лиза была одним из самых точных и результативных снайперов в армии, и списывать её никто не торопился. А на гимнастёрке добавилась третья нашивка за ранение.
– У тебя уже на одну больше, - смеялся Промахновский, рассматривая её.
– Эдак у меня жена героическая будет, а сам я не очень. Так себе буду.
– А ты когда первое получил?
– полюбопытствовала Лиза.
Он небрежно махнул рукой.
– Давно, ещё в сорок первом. На передовую нас с Бакарёвым отправили, вот там в окопе и прилетела пуля в бедро. Я тогда... в общем, боялся я тогда. Когда на моих глазах девятерых парней одной гранатой покосило.
Лиза наклонилась к нему и, взяв лицо в ладони, заглянула в глаза.
– Я вот предпочитаю не вспоминать. Потом, Саш, будем вспоминать. Сейчас некогда. С курса это только сбивает, назад тянет.
Промахновский согласно кивнул и, немного помолчав, признался:
– Если честно, я хотел, чтобы тебя комиссовали. Знаешь, как я испугался, когда тебя осколком этим..? Боялся, помрёшь. Кровищи море было! Я в жизни столько за раз не видал!