Чтение онлайн

– На кухне кекс и лимонад. Угоститесь перед уходом.

Она поднимается и закрывает двойные двери. Не убирая ладони с дверной ручки, обводит взглядом комнату, поворачивает ручку туда-сюда. Взгляд ее скользит по длинным половицам.

Не отводить глаз. Не отводить глаз.

Крышка гроба прислонена к стене между двумя окнами. Я вижу торчащие гвозди, готовые встать в свои гнезда. Длинный ящик на столе. Я поворачиваюсь, ухватываю взглядом кончик носа, изгиб лба, заставляю себя смотреть. Это не Алиса. Это тело. Алисы не стало, когда она упала с крыши. Это только тело.

У Кэти дрожат губы. Она отпускает

дверную ручку и осторожно проходит в комнату.

– Ты почитаешь из Библии, Кэти?

Ее лицо расслабляется, в глазах облегчение.

– Да, конечно.

– Тогда я обмою ее.

4573. Над левым карманом Алисы синими нитками вышит номер. Аккуратный маленький номер. Бесформенный хлопковый халат с нелепо большими пуговицами. Пуговица на воротнике оторвалась, а пуговица ниже пришита красными нитками. Я отворачиваю ткань: в чем только душа держалась. Ребра выпирают, груди маленькие и сморщенные, хотя ей всего лишь двадцать четыре. Впалый живот между торчащих бедренных косточек, весь в синяках.

Я двигаю Алису, вынимаю из рукава сначала одну руку, потом другую. Кэти бормочет, сидя на стуле, то и дело она поднимает глаза от Библии, которая лежит у нее на коленях. Бормочет, а за стеклом гудят цикады.

Алиса легкая, словно воздух, а я привыкла к весу мужчин, которых обмывала в полевом госпитале, и ожидала, что она будет такой же. Но, как и мертвые мужчины, она молчит и не жалуется, что стыдно выставлять ее голое тело всем напоказ.

Я кладу халат на стул, хотя мой план – сжечь его. Вода в голубой чашке с филигранью теплая. Я обмакиваю в нее тряпочку, отжимаю ее, слушаю, как капают капли.

Кожа уже начала отделяться от мышц и костей. Я беру руку Алисы, провожу тряпкой между пальцами. Ногти у нее короткие, она их обкусывала – так и не избавилась от этой дурной привычки. Безымянные пальцы у нас одинаково загибаются. Я тру ее кисть, но коричневое кольцо грязи не отмывается. Переворачиваю ее руку ладонью вверх. С тыльной стороны кисть белая, вены сине-черные.

Я обхожу стол. Касаюсь большими пальцами синяка, который идет от виска к виску, провожу взглядом по цветному пунктиру на ее груди, обоих предплечьях. И желтоватым полоскам на кистях. Таким же на бедрах и лодыжках. На пятках. У всех цветных полосок одинаковая толщина. Словно кожаные ремни затянули на дырочку туже, чем надо.

Резко повернувшись, я отдергиваю шторы, мне нужен свет. Кэти выпрямляется и перестает читать.

– Что такое?

Смотреть она не хочет. Ее веки дрожат, она слегка трясет головой.

– Что они с ней сделали?

Кэти встает, и Библия соскальзывает с ее колен, с громким стуком падает на пол. Кэти скользит глазами по телу Алисы и ахает.

– О нет. О, Алиса.

Бросив тряпку на пол, я быстрыми шагами иду к двери, дальше в коридор и вверх по лестнице мимо стен с тошнотворными пионами, на втором этаже поворачиваю к комнате Тоби. Дверь распахнута. Тоби визжит и смеется. Я врываюсь в комнату. Лайонел сидит на полу в центре круговой железной дороги. Тоби оседлал в углу лошадку-качалку.

– Ты ее навещал? Ты за все это время хоть раз ее навестил?

Лайонел встает и отходит от чугунных вагончиков. Крепко хватает меня за локоть и то ли толкает, то ли тащит из комнаты.

– Не при ребенке.

– Ты ее навещал?

–

Она не хотела меня видеть.

Я задеваю раму плечом, мамин портрет кренится и дальним уголком ударяется о комод.

– Тете больно.

Тоби притиснулся к двери, крепко сжав в пальцах мягкого игрушечного зайца. Лайонел поворачивается к нему, ослабив хватку:

– Вернись в комнату.

Прошмыгнув мимо нас, Тоби отталкивается от Лайонела к перилам и съезжает по ним.

– Не пускай его… Лайонел, не пускай его.

Но мальчишка на удивление проворный. Он проскакивает мимо Кэти, нацелившись на столовую, и останавливается в дверях.

Никто не шевелится. Тоби смотрит на Алису, лежащую на столе, а мы все смотрим на Тоби. Он поворачивает голову – ко мне, к Лайонелу, к Кэти.

Кэти обходит его и плотно закрывает дверь.

– Иди сюда, мой мальчик.

Она опускается на колени и притягивает Тоби к себе, пряча его в складках своей юбки. Он изгибается, дрожа, точно натянутая тетива, и издает крик. Отбивается, впивается пальцами в ее щеку, пинается, стараясь вырваться. Кэти проводит пальцем по царапине на щеке и дает ему пощечину.

– Кэти!

Лайонел протискивается мимо меня.

Мальчик отшатывается от Кэти, его трясет, лицо побагровело от шока и ярости.

– Когда она оставит нас в покое? – спрашивает Кэти, сжав юбку в кулаках. – Когда мы сможем спокойно жить без нее?

Она стоит, вытирая царапину, на щеке уже выступила цепочка из капелек крови. И цедит сквозь стиснутые зубы:

– Хочу, чтобы ее похоронили.

За домом мы с Лайонелом тащим гроб, обходя валуны и камыши вдоль пруда Тюри. Там, где когда-то стояла теплица, теперь груды обгоревших деревяшек. Дорожка, по которой мы идем, заросла черноплодной рябиной и белыми зонтиками дикой моркови. Приземистый ледник стоит среди кленов и дубов, они окрашивают свет бледно-зеленым и удерживают холодный, влажный воздух. Гроб бьет меня по бедру.

– Почти пришли, – говорит Лайонел, перешагивая через извилистый корень.

Вверх на маленький холм, к семейному участку, где нас встречает взрыв солнечного света, и мерцающий воздух, и глубокая яма справа от могил отца, матери и Лидии. Трава на могиле Лидии усыпана прутиками и перышками. Я не отрываю глаз от темного прямоугольного рта, который вскоре поглотит Алису целиком.

Мы ставим ящик на краю могилы. Наш работник, Элиас Мортон, стоит неподалеку. Лайонел послал за ним. Заплатил вдвое, чтобы тот работал быстро. Седые кудри Элиаса выбиваются из-под цилиндра на истрепанный воротник. Он следит белесыми глазами за Лайонелом, не обращая на меня внимания.

Никаких речей. Мужчины берутся за ручки, низко наклоняются и опускают гроб в могилу.

Я выдыхаю, беру пригоршню земли, разжимаю пальцы, и земля просыпается на сосновую крышку.

– Сочувствую, миссис, – говорит Элиас, глядя на ботинки. – Очень сочувствую.

Лайонел стоит, уперев руки в боки.

– Теперь ей будет лучше, – говорит он, глядя на меня через яму. – Она так и не простила тебя за то, что ты оставила ее с нами.

Пытаясь сдержать рыдания, я отворачиваюсь. Смотреть я больше не могу, ведь я знаю, как ее пугает темнота, а теперь она будет заключена в нее. Ведь я знаю, что брат прав. Нет мне прощения.