Князь Святослав
Шрифт:
Патриарх категорично решил, что если выйдет отсюда живым, тут же предаст анафеме цареубийцу, хотя бы это стоило жизни. И в этой раскалённой обиде гнева на преступление царю несдобровать…
– Самый добрейший из всех добрых, - продолжал патриарх, - всё ещё не вполне убеждённый, что его не повесят, - любитель книг и наук, вознесённый между царями, подобный богу по виду, героем по силе, мудрым как Соломон, непогрешимый среди смертных…
Полиевкт запнулся и остановился, губы его дрожали.
Цимисхий невольно усмехнулся. Он вспомнил, что точно так же, теми же самыми словами,
Патриарх вскинул на василевса умоляющий взгляд. Он всё боялся, что это последние минуты, когда он возглавляет православную церковь.
Он собрался с силами и продолжал:
– Кто уподобится тебе, - продолжал надсадно патриарх, в его слезящихся глазах всё ещё читал Цимисхий закоренелое малодушие.
– Кто уподобится тебе в твоём милосердии и добротолюбии?! Никто, во всем белом свете. Находясь на столь беспредельной высоте, ты ещё обращаешь взоры на нас, ничтожнейших, жалких и недостойных людишек…
С перепугу патриарх явно пересолил. Это было неприятно новому василевсу, основательно штудировавшему античных классиков, поклоннику Аристофана и Лукиана.
Он сделал усилие и очень ласково прервал патриарха:
– Благослови, владыка, на мирное царствование.
Полиевкт облегчённо вздохнул, приосанился. Широким крестом он благословил василевса неторопливо, истово, усердно. (Всё обошлось, слава богу, по чину!).
Цимисхий сказал смиренно, опустив глаза в землю:
– Помяни, владыка, в своих молитвах и богоугодного Никифора, павшего от руки закоренелых злодеев. Правосудие покарало их. Я принял меры…
– Ия уже предал их анафеме. Пусть впредь это несчастье не тревожит твою совесть, наше солнце мира, божественный василевс, священный август, автократор вселенной…
В кругу элиты Цимисхий всегда произносил этот титул василевса с насмешкой, но сейчас он ему очень нравился. Иоанн от удовольствия даже закрыл глаза, чтобы вдоволь насладиться непривычным переживанием. Потом спросил доверительно:
– А уж как поступить, владыка, с августейшей Никифора супругой, которая не очень-то, как говорит молва, ему благоволила… Это уж как угодно вашему преосвященству…
Цимисхий был уверен, что только такой ценой он заслужит прощение патриарха.
– После такого несчастья, постигшего августейшую супругу, - сказал, вздыхая, патриарх, - богоугоднее было бы для неё предаться самоуспокоению в одном из вверенных мне монастырей. Пусть выплачет горе…
– И я так же думаю, - сказал василевс.
– Горе у ней неутешное, владыка.
Цимисхий не прометился. Он точно угадал намерение патриарха.
Полиевкт между тем спросил, когда Цимисхий намерен короноваться и в каком храме клиру готовиться к этому великому торжеству.
– Богоугоднее в храме Премудрости божией…
Какая деликатность! Патриарх чутьём угадал, что Цимисхию приятнее короноваться не там, где короновался Никифор.
– И я так же думаю, - ещё задушевнее ответил патриарх.
Вырвавшись из лап Цимисхия, патриарх тотчас же после аудиенции созвал своих митрополитов и получил от них согласие на анафему василевсу.
Тайный этот сговор происходил в одной из обителей, где иногда проводил досуг владыка. Подходило время коронации василевса, а патриарх в столице не появлялся. Цимисхий находился в страшной тревоге, когда к нему пришёл паракимонен Василий.– Владыка, - сказал он.
– Нас постигла беда.
Может быть первый раз в жизни этот железный и проницательный человек усомнился в своей силе ума. Василевс дрогнул. Даже в самых трудных обстоятельствах паракимонен не произносил такого слова - «беда!»
Василий рассказал обо всем, о чём донесли ему соглядатаи, а также несколько митрополитов, усомнившихся в рискованной затее патриарха.
– Что же делать?
– спросил Цимисхий.
– Идти к нему на поклон…
– Это невозможно! Чтобы я…
– Но это единственное и самое верное средство. Лучше сто раз унизиться, чем лишиться короны вместе с головою.
– Ты думаешь, что до этого может дойти?
– Ещё когда Полиевкт стоял здесь перед тобою на коленях, он уже решил про себя, как ему поступить. Один раз он простил цареубийцу, а второй раз не простит. Твоё величество недостаточно постигло всю глубину коварства духовных пастырей…
При слове «цареубийцу» Цимисхий закрыл лицо и вздрогнул. Если паракимонен не пощадил царя и слово это произнёс, стало быть - дело не только плохо, катастрофично.
– Если один раз он простил… - повторил Василий.
– Второй раз он не простит… А какое время сейчас: брось искру, столица вся превратится в пламень… Торопись, владыка… Час промедления может стоить жизни…
Цимисхий в изнеможении осел в кресло. Потом он произнёс со страданием в голосе:
– Я знаю - эти гнусные святоши-монахи меня унизят: наложат эпитимию…
– Только бы это…
– Ещё будет ломаться, не сразу примет…
– Идти на все… На все унижения… Никто не узнает… И всё будет отмщено… И всё поглотит Лета.
– Иду! Унижение стоит престола, - твёрдо сказал царь.
Он встрепенулся. Это был - полководец перед сражением. Лицо спокойно, ни капли суетливости, весь - решимость…
Он позвал слуг, оделся патрикием, закрыл лицо.
– С богом, - сказал Василий.
– Кто сумеет себя ограничить, победить, сумеет это сделать и с другими. Иди, с готовностью делать все, что прикажет патриарх… Соглашаться со всем, что изречёт.
Через несколько часов василевс возвратился. На нём не было лица: измождённый вид, блуждающий взгляд. Это был по виду страдалец, истязаемый судьбой…
– Он наложил на меня эпитимию, - сказал Цимисхий Василию слабым голосом, - точно на блудливого мирянина… Каждую ночь в течение месяца я должен отвесить перед иконой тысячу поклонов.
– Выносливость - первое условие полководца, - весело ответил паракимонен.
– Да… Ещё он заставил меня исповедаться при этом… И сознаться… во всех грехах… и в этом… О, ужас… Какие пережил я минуты унижения… Ненавижу самого себя, мой друг.
– Это они любят, когда у них каются… признают грехи… Если бы не было грехов и раскаяния, и монахи и церковь были не у дел, не нужны, - сказал паракимонен рассудительно.