Княгиня Ольга
Шрифт:
Ольга вспомнила свое паломничество… Хорошее было время, молодость переливалась по жилушкам, в крови бушевала. А вот доченьки у нее не осталось.
«Не надо про это, — сказала себе княгиня. — Что это за дело на старости лет молодое ворошить?»
Но ведь и как не ворошить… Святослав, Малуша, Маринка, дети — Олежек и Ярополк… Ольга звала его Ярик–Ярый полк, отличный воин… У реки Дочь нужно было провести три дня и три ночи. Самые неистовые шли дальше, к тому месту, где речка Борзна впадала в Дочь, там так же жарко молились и «обмакивались» в воде… А можно было идти и на реку Девицу, что в Дон впадает. Для этого следовало доплыть по Десне до места, где Сейм становится неразлучен с Десной, плыть по
«Ну, уж туда княгиня не добралась… Мальчика родила…».
Ольга лежала неподвижно на спине, будто мышь все еще была неподалеку.
«Стыдно христианке пугаться серого маленького комочка, никак не связанного с тобой», — сказала себе строго княгиня.
«Да, не связано, — отозвался издали бабкин голос. — Только глупыри (так она смешно называла дураков) — думают, что все отдельно. Нет, моя ладушка, все связано, у нас за спиной тьма добрых и злых духов, они сражаются за нас, и каждый миг нашей жизни — это выигранное или проигранное сражение».
Вспомнила Ольга, как в детстве подружки звали березки завивать, за околицей хороводы водить, а бабка подле себя ее держала^ внушала, что она княжеская дочь, хоть и брошенное дитя, но себя должна соблюдать. Солнце играло в горнице, и Ольга томилась, речи пропускала мимо, а теперь вот они проснулись в ней неожиданно спустя столько лет…
Тогда в святилище к Макоши Ольга отправилась, чтобы досадить князю Игорю, Он не хотел ее отпускать, не выносил ее отсутствия, даже в Псков не позволял уехать без него…
А сам привез из похода пленную турчанку, поместил в тереме, ходил к ней забавляться… Все это видели и знали, знала и Ольга. Но по ночам как любил ее князь, как миловал! Закинет Ольгины волосы себе на плечи, опутается в них, лицо зароет и бормочет: — Люблю тебя больше всех на свете!..
А Ольга лежит, как каменная баба в степи, и молчит.
И князь знал, что она знает, и Ольга была уверена, что он знает, что Ольга все понимает. А что тут понимать? Скоро турчанка стала с большим животом ходить, на всех гордо поглядывать…
И все равно любил ее Игорь жарко, даже когда турчанка у него была. Свекровь тогда радовалась, что Игорь от Ольги душой отстанет. Ревновала старая княгиня сына к ней. Все вызывала Ольгу на откровенность, чтобы та пожаловалась ей на мужа, как он с чернявой девкой забавляется… Позвала ее старая княгиня, усадила и говорит ласково:
— Что-то давно с тобой не беседовала, все мимо уcкальзываешь…
И смотрит на нее пытливо, что та ответит.
А Ольга глаза подняла и говорит скромно:
— Меня ладушки к себе уводят, хотят, чтобы богиня Лада не только в пещере стояла. Верховая ладушка просит разрешения у князя Игоря как главного волхва позволять вынос богини в сады, когда будет праздник яблок и меда.
Погрознела старая княгиня: она думала, что Ольга унижена, плакать перед ней будет, ругать князя Игоря, а уж она преподнесет ей урок, как супруга своего почитать и поклоняться ему, что бы он ни делал, как бы ни был виноват.
Ольга же, оказывается, совсем о другом думает — не о турчанке мужниной, даже не о ребенке ее, что станет перед глазами у всех во дворце бегать… Жрицей себя воображает, когда жива еще главная, старая княгиня.
Ольга на убрус [124] , покрывающий голову княгини, глядит, та молчит, наконец едва выдавила из себя:
— Что же эти ладушки со мной-то совета не держали?
Ольгам вздохнула и медленно сказала, глядя ей прямо в лицо:
— Спрашивали совета у князя Игоря, вот он и велел им.
«Нашел — молчи,
потерял — молчи, голову выше».Хватило тогда у Ольги сил не унизиться перед старой княгиней. Не плакаться, не жаловаться.
Согрели ее ладушки–жрицы старой–старой богини Лады. Говорили, что она помогала славянам эти места занять, еще когда славяне с Дуная шли. Лада была богиней согласия, мира, любовного счастья. И семьи, конечно…
124
Убрус— платок, сложенный в виде треугольника, его накидывали на голову и скалывали под подбородком. Концы платка часто украшали вышивкой.
Как хотелось Ольге, чтобы княгиня старая ее полюбила! Как нуждалась она в участии и тепле, когда привез ее Игорь… Однако супруга Старого князя Олега тогда тоже была молодая, это только потом Ольга поняла. Да и тайны какие-то все покрывали. Игорь звал ее мамой, но все знали, что не она его родила. Ольга обязана была относиться к ней, как к свекрови, но сам князь Игорь сказал ей, что у него другая мать, и долго молчал. А потом об этом не говорил больше ни слова.
А уж когда Старый князь Олег полюбил Ольгу, ласково с ней обращался, засыпал подарками — какая ревность началась!
Сначала Ольга по неопытности не видела этого, но как-то случайно поймала взгляд княгини, наполненный такой ненавистью, что ее будто обожгло. Ненависть и мучение. Мучение от ненависти. И еще пущая за это ненависть. Это сейчас она понимает, а тогда…
Тогда была растеряна, повернулась к князю Игорю и он спросил ее: «Что с тобой?» Но Ольга подняла голову, задрав высоко подбородок. Ей стало казаться, что жемчужное ожерелье ее душит, золотой обруч сдавил виски, платок стянул шею. Она едва не потеряла сознание и покачнулась, а князь Игорь взял ее за руку и стиснул пальцы. Они стояли в гриднице [125] у князя Олега Старого, были на виду. Это ей и помогло.
125
Гридница— строение при княжеском дворце для гридей, телохранителей князя, воинов отборной дружины.
С той поры стала Ольга всматриваться в княгиню, обдумывать ее слова, что та обращала к невестке. И многое ей открылось, что прежде не видела. Заметила и то, что княгиня делала легкие знаки ее подруженьке, которой Ольга больше всех доверяла… Отдалила Ольга ее от себя. Тут она себя и выдала… Больше всего, конечно, княгиню.
«Не хочется все это ворошить», — сказала себе Ольга…
Она лежала все так же неподвижно и даже забыла о посланнице Чернобога: так далеко унесли ее воспоминания.
«Что-то я вспомнила приятное… Да, ладушки… Как они узнали, что мне плохо? Говорили, что сороки на хвосте носят дурные вести… Теперь-то она знает, что это дело рук бесов… Бесы разносят заразу дурного, и многие ею заражаются… Но бабка всегда предупреждала, чтобы хоронилась она от сорок. Сороки — это обличье ведьм… Ведьма оставляет свое безголовое тело под корытом во дворе дома, где поселилась, оборачивается сорокой и через печную трубу вылетает на охоту…».
Голос бабки возник издалека, будто сказку она рассказывала ей, маленькой, несчастной девочке, оставленной всеми, лежащей на лавке, под медвежьей шкурой. Ветер завывает под окном, у Ольги глаза слипаются после теплого козьего молока с медом, а мед конечно, липовый, целебный, сладкий–пресладкий, и даже страшные рассказы ей нипочем — так все надежно и крепко в этом устойчивом мире: «Летит ведьма, чтобы похитить ребеночка или вынуть его, еще не родившегося, у женщины, или коровы, или кобылы — и съесть его живьем!»