Шрифт:
Lin Rina
ANIMANT CRUMBS STAUBCHRONIK
Copyright © 2017 by Drachenmond Verlag GmbH
Published by arrangement with Ferly
Umschlagdesign: Marie Grasshoff
Bildmaterial: Shutterstock
Titelschrift, Widmung und Initialen: Lin Rina
Пролог
Я прислонилась к мраморной колонне и мысленно прокляла маму, любезно смеясь и мечтая, чтобы в словах моего собеседника было побольше смысла.
– Но белый медведь сказал: «Я барон Мюнхгаузен!» и затем откусил пингвину голову, – продолжал он, а я, к сожалению, выпила недостаточно пунша, чтобы делать вид, что его шутка смешная.
Он довольно красив, но его внешний вид такой нелепый. Что бы ни диктовала мода, мужчинам
– Вы совсем не смеетесь, – отметил он со свойственным ему остроумием, и мне захотелось вздохнуть от его наивности. Но не получилось, просто не хватило воздуха.
Мой корсет был так туго затянут, что я практически не могла дышать и могла поклясться, что ноги подкашивались из-за недостаточного кровообращения.
Мэри-Энн так зашнуровала его, чтобы я влезла в это светло-голубое нечто, называемое вечерним платьем, которое мама купила в Лондоне, чтобы я выглядела привлекательно для сельских богатых холостяков. Мама сказала, что такая шнуровка сейчас на пике моды в Лондоне и все молодые девушки щеголяют так. Но для меня это было невыносимо, и я представила, что умру от недостатка кислорода, если отойду от окна.
Мне казалось совершенно бессмысленным подстраивать тело под одежду, а не одежду под тело.
Но что я понимала? Я была всего лишь ленивой, бесполезной девчонкой, от которой требовалось очаровывать молодых людей светло-голубой тафтой, чтобы они не обращали внимания на мой скверный характер.
Молодой человек по-прежнему выжидающе смотрел на меня.
– Эта история абсурдна, – начала я, точно зная, что намеревалась сделать то, что мама мне всегда говорила не делать. Я начала его поучать. И молодым людям совершенно не нравилось, когда женщина, которую они хотели убедить в том, что она самая желанная партия в этом зале, знала это лучше, чем они сами. – Не упоминая того, что животные не могут говорить, хотя это простительно, поскольку это якобы шутка, но я не могу поверить, что белый медведь может сделать что-то подобное, – начала я, но меня резко прервали.
– Ну… думаю, что белый медведь достаточно сильный, чтоб откусить пингвину голову. Он же хищник, в конце концов, – высказался задетый моими словами молодой человек, которого звали то ли Хилтон, то ли Милтон, и упер руки в бока, чтобы скрыть свою неуверенность.
– Да, – ответила я. – Но я не думаю, что он бы дошел с северного до южного полушария только для того, чтобы подискутировать с пингвином о шарообразном яйце.
Милтон, или Хилтон, весьма глуповато посмотрел на меня, а затем, к счастью для нас двоих, заметил знакомого. Он кратко представил нас друг другу, формально извинился передо мной и ушел.
Бедная деревенщина.
Я осталась одна, и обвиняющий голос мамы в моей голове сообщил, что я проживу всю жизнь в одиночестве и зачахну от тоски.
При этом я была не одинока. Она отправляла меня на бесконечные и скучные званые вечера и балы, на которых я поддерживала только бессмысленные беседы. В основном с людьми, которые считали себя образованными, потому что когда-то посмотрели на обложку книги и теперь подшучивали над смущением других.
И это вместо того, чтобы сидеть дома в своем старом кресле и следить за мыслями блестящих умов. Мужчины уже были в моей жизни, и я наслаждалась каждым моментом, проведенным с ними. На страницах книг я расследовала преступления, используя технику сравнения отпечатков пальцев, которые у каждого человека были такими же уникальными, как снежинки. Я захватывала города, строив лошадь из дерева и прячась в ней. Я следила за литературными дискуссиями, историческими изложениями, изучала человека, его разум и душу. Я путешествовала по миру за восемьдесят дней, училась строить самолеты, сочиняла мелодии, развязывала войну.
Но мама считала это глупостью. Вышивание, вот занятие для девушки моего класса.
Я вздохнула про себя.
Кто только так решил?
Глава первая, в которой мой дядя пришел в гости
– Она выставила его посмешищем,
Чарльз! Бесцеремонно открыла рот и выдала свои заумные фразочки, – жаловалась мама отцу, на что я закатила глаза. Она всегда так все драматизирует.– Каждый раз, когда с ней разговаривает молодой человек, она все портит. Почему она не может помолчать, как все остальные девушки? – продолжала она, и я могла представить, как она бегает по комнате туда-сюда, положив одну руку на грудь, а другой размахивая в воздухе. – Джулия Гудман, тихая девушка, и в семнадцать лет была уже помолвлена. Или старшая из сестер Бордли. Она знала, в какой момент лучше промолчать, и в восемнадцать лет уже вышла замуж! – Она глубоко вдохнула. Я, конечно, этого не слышала, но знала, что она это сделала.
Отец, напротив, вероятно, облокотился на камин или стол, молчал и задавался тем же вопросом, что и я: почему она всегда говорит о молчаливых девушках, но сама никогда не молчит.
– Твоя невоспитанная дочь сидит весь день на чердаке в старом кресле и запоем читает книги вместо того, чтобы учиться, как себя вести! – резко сказала она, и я представила, как отец хмурится.
– Ани знает, как себя вести, дорогая! – отец встал на мою защиту, и я рассмеялась.
У меня онемела правая нога, и я попыталась поменять позу, не отрывая ухо от вентиляционной решетки камина, тянущейся от кухни через кабинет отца до чердака.
– И почему она тогда этого не делает? – воскликнула мама, и я тихо застонала, потому что знала, к чему все это приведет. – Ей уже девятнадцать, Чарльз. Девятнадцать! Постепенно я начинаю думать, что она попросту не может вести нормальную жизнь. Одни книги, книги, книги. И через пару лет она станет старой девой, которую никто не возьмет в жены, потому что она провела молодые годы на старом грязном чердаке! – начала всхлипывать мама, и отец забормотал слова утешения.
Я подняла голову и ударилась затылком. Мама просто излишне беспокоилась о вещах, которые казались мне совершенно неважными. Она думала, что замужество и ведение хозяйства – это величайшее счастье каждой молодой девушки.
Но только не мое. И что с того, если я у меня не будет мужа? Возможно, я не стану богатой, у меня не будет кареты, и я не смогу каждые полгода обновлять гардероб, но открытые библиотеки были бесплатными, и там я буду определенно счастливее, чем рядом с глупым мужчиной в шикарном доме.
Я смахнула пыль с юбки, поправила блузку и убрала со лба прядь волос, выбившуюся из прически.
С тоской я взглянула на свое старое кресло, темно-зеленый бархат которого был немного потертым на подлокотниках и которое моя мама убрала много лет назад, потому что оно казалось ей слишком потрепанным.
Но для меня оно было связано с хорошими воспоминаниями, как и книги.
Больше всего мне хотелось устроиться на его потрепанных пружинах, открыть начатую книгу и просто забыть, что снаружи существуют мир, общество и мать-сваха.
Но Мэри-Энн позвала обедать, и мне пришлось спуститься.
Я громко простонала, зажала тоненький роман под мышкой, приподняла подол юбки и спустилась по крутой лестнице на второй этаж.
Наш дом был больше, чем должен быть. По крайней мере, мне так кажется. Мне нравились маленькие комнаты и стены, которые дарят чувство безопасности. Моя мама, наоборот, хотела простора, и ей не нравилось, когда какой-то предмет мебели был в неправильном месте, из-за чего комната выглядела меньше.
Чтобы не помешать родителям и не быть услышанной, я тихо прокралась мимо кабинета отца, но в этот самый момент дверь открылась.
– Ани! – удивленно сказал отец, а мама поспешно прошла мимо него и подтолкнула меня в холл. Она ухватилась за меня, и на ее губах играла заговорщическая улыбка. Меня привело в замешательство ее внезапное изменение настроения. Разве она не плакала и не злилась на меня совсем недавно?
– Ты не угадаешь, кто сегодня заходил к нам. Он притворился, что пришел к твоему отцу, но, я уверена, что он был здесь из-за тебя, – прошептала мама, и я сразу поняла, о ком идет речь. Джордж Михелс. Мамин новый кандидат в мужья, это, впрочем, было безнадежно.