Чтение онлайн

Наконец, кое-как откашлявшись, вожак приказал уходить. Голос его звучал тускло и хрипло. Пока искали выход, ряды охотников продолжали редеть — если в помещение завода вошло около полусотни человек, то вместе с клубящимся облаком газа на улицу, кашляя и задыхаясь, вышло меньше двадцати. А туман на улице продолжал сгущаться, и никому не было дела до того, действительно ли это туман… А то, что в горле першит, что головы налились тяжестью, — так это, верно, с недосыпу, ведь сложная была ночка, да и начинающийся день обещал быть не лучше.

Детей у Анны не было, поэтому всю свою заботу она переключила на племянника, пока сестра с мужем разъезжали

по заграницам. Она и сама не думала, что так привяжется к мальчишке — ребенок ни в чем не знал отказа, несмотря на то, что заработок ее был более чем скромным, особенно для врача. Анне не хватало самоуверенности, которую так ценят в докторах пациенты, с каждым она возилась подолгу, любила беседовать — как почти любая женщина с несложившейся личной жизнью, — но когда приходила пора принимать серьезное решение, нередко советовала лишний раз проконсультироваться у другого специалиста, что отрицательно влияло на ее врачебный престиж. Была, правда, у нее своя клиентура — одинокие старухи, которым посещение врача требуется иной раз только для того, чтобы хоть перед кем-то выговориться, посетовать на здоровье и жизнь; вот они считали Анну самым лучшим врачом и рассказывали при случае друг другу о том, какой замечательный она человек… Но много денег с этих обездоленных Анна брать стеснялась, а времени они отнимали немало. Как говорят, за доброту приходится платить…

Но все было бы ничего, если бы не мальчик.

Анна заметила первые признаки болезни раньше, чем она успела развернуться вовсю. Это ее и спасло. В то памятное утро, когда по сети впервые передали сообщение о констрикторизме, внимательный взгляд врача отметил, что Максик сегодня слишком задумчив, что его обычно живо бегающие глаза неподвижно застывают то на одном, то на другом предмете, а руки рассеянно проносят ложку мимо рта… Будто бы невзначай заботливая тетушка потрогала племяннику лоб — температура оказалась слегка повышенной, но не настолько, чтобы вызвать подобную заторможенность. Вот если бы он пылал от жара, если бы… Но мальчик вел себя как обычно и ни на что не жаловался — просто его реакция настораживающе замедлилась.

При первой же мысли о том, что именно это может означать, Анну обдало жаром. Как, вверенный ей ребенок… да нет, хуже того — единственный по-настоящему близкий ей человек — болен, а она не может ничего сделать?!

«Не могу… — стиснув зубы, призналась она себе. — Но… почему? Кто это сказал?»

Она не знала, откуда только силы взялись, как ей хватило духу принести из кладовки веревку и привязать его к кровати. Впрочем, вначале Макс и не сопротивлялся, только удивленно хлопал глазами: что мол, нашло на тетку?

Хотя прием больных велся обычно в муниципальной клинике и никто не обязывал Анну еще и выдавать пациентам лекарства, дома, куда к ней нередко заглядывали после работы пожилые «сверхурочники», накопился порядочный запас медикаментов на все случаи жизни. Высыпав все это богатство на обеденный стол, Анна потерла ладонями виски и задумалась. Она не хотела верить, что среди этой кучи, где присутствовало немало и антивирусных препаратов, и антибиотиков, не найдется необходимого для спасения жизни ребенка.

«Об этой болезни ничего неизвестно, — напомнила она себе, наблюдая, как напрягается, пытаясь разорвать веревку, привязанное к кровати маленькое тельце. — Совсем ничего… Так кто же сказал, что болезнь неизлечима?»

Избегая встречи с опустевшим, тупым взглядом Макса, она принялась отбирать антибиотики, сульфамиды, стимуляторы — все, что, по идее, могло помочь…

Первые несколько часов прошли в тревожном ожидании; никаких изменений ни в лучшую, ни в худшую сторону Анна

зафиксировать не смогла. Хотя… «Веревка!» — вдруг поняла она. В самом деле, если считать абсолютным признаком констрикторизма резко возрастающую мускульную силу больных, веревка уже давно должна была быть порвана, но пока ребенок однообразно корчился, как заводная игрушка, придуманная каким-то сумасшедшим.

Время от времени неподвижное сидение у кровати и назойливо крутящиеся в голове одни и те же мысли заставляли Анну вскакивать с места и выходить на балкон. От вида пустых улиц сжималось сердце, но когда во второй половине дня у магазина напротив собралась толпа, врач не выдержала и начала кричать, чтобы потом вернуться в свою комнату со слезами на глазах и упасть на стул, вытирая слезы. Плакала она недолго — чье-то выступление, призывающее горожан идти строить укрепление, отвлекло ее внимание. Не будь у нее на руках ребенка, Анна, наверное, немедля помчалась бы к мэрии, но покинуть больного она не могла.

А время шло…

Ночь тоже не принесла никаких изменений. Второе, третье средство было перепробовано — но безрезультатно.

«Сколько же времени у меня осталось? — спрашивала она себя и, собрав волю в кулак, старалась думать о Максе как о человеке, совершенно для нее постороннем и безымянном, как тысячи других больных. — А что, если попробовать препарат мышьяка? А висмута?»

Вопли в соседнем доме заставили ее выскочить на балкон. Какой-то молодой человек висел на оконной раме, а к нему из окна тянулись женские руки. Присмотревшись, Анна различила лицо соседки — не из дома напротив, а из их собственного.

«Они ходят по квартирам!» — с ужасом поняла она и бросила взгляд в сторону кровати.

Впервые ей в голову пришла мысль о том, что на некоторое время она может уйти, ведь констрикторы не трогали «своих». Укрыв ребенка одеялом, влив ему в рот ложку лекарства с растолченными таблетками, Анна выскользнула за дверь и едва ли не бегом кинулась в сторону мэрии, благо идти было совсем недалеко.

Во дворе стояло несколько грузовиков, как оказалось, с консервами; целая бригада занималась их разгрузкой. Окна нижнего этажа были заделаны свежей кирпичной кладкой, теперь уже изнутри к большинству из них достраивали второй, страховочный слой. У единственной незамурованной двери, оставленной в качестве входа, стояла очередь; одна из створок была полностью отдана на откуп «продовольственной» бригаде, образовавшей живой конвейер для передачи вновь прибывшего груза.

Набрав в грудь побольше воздуха (выступать инициатором в общении с незнакомыми людьми Анна не любила, всякий раз для этого ей приходилось преодолевать внутренний барьер), она пристроилась к ожидающей своей очереди группке, затем нетерпеливо шагнула вперед и принялась извиняться.

— Понимаете, я просто обязана поскорее оказаться там, внутри. Я врач, понимаете… Вы уж простите, — смущенно затараторила она, — мне очень, очень надо!

— Да проходи, — пробасил, пропуская ее, какой-то здоровяк, прежде чем в очереди начали возмущаться.

Под его прикрытием Анна вошла в здание.

Фойе мэрии представляло собой странное зрелище — впопыхах никто не позаботился о том, чтобы убрать ковер, и теперь по его шикарному ворсу были разбросаны куски веревки, обломки кирпичей и прочий ремонтный хлам. То тут, то там узорчатую поверхность пересекали белые известковые следы, а из-за осколков стекла (люстру сбили козлами) складывалось впечатление разгрома.

Анна огляделась по сторонам, а потом подошла к «живому конвейеру» и поинтересовалась, где можно найти кого-то из руководства. Прогнав ее вдоль половины цепочки, Анне наконец ответили.