Чтение онлайн

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Я буду здесь, один, две ночи спустя. Даю тебе слово.

– Сколько стоит слово приговоренного к смерти? – интересуюсь я.

– Столько же, сколько слово убийцы, – отвечает он.

Киваю и подпрыгиваю. Стремительно взобравшись по веревке, словно по лианам на родной скале, исчезаю в дыре на крыше.

Меня не тревожит, что цзедуши сбежит. Я хорошо обучена и найду его, куда бы он ни скрылся. Лучше дать ему возможность попрощаться с сыном; это кажется правильным.

Я

брожу по городским рынкам, наслаждаясь запахами жареного теста и карамелизованного сахара. В животе бурчит при мысли о лакомствах, которых я не пробовала шесть лет. Быть может, персики и роса очистили мой дух, но плоть по-прежнему жаждет земной сладости.

Обращаюсь к торговцам на придворном языке, некоторые владеют им вполне приемлемо.

– Искусная работа, – говорю я, изучая генерала из сахарного теста на палочке. Фигурка в ярко-красном боевом плаще, покрашенном соком ююбы. Мой рот наполняется слюной.

– Вам нравится? – спрашивает торговец. – Он очень свежий, юная госпожа. Я сделал его только сегодня утром. С начинкой из лотосовой пасты.

– У меня нет денег, – с сожалением отвечаю я. Учительница дала мне только деньги на гостиницу и сушеный персик в качестве еды.

Торговец разглядывает меня и принимает решение.

– Судя по вашему акценту, вы не местная?

Я киваю.

– Покинули дом, чтобы найти озерцо спокойствия в мире хаоса?

– Что-то вроде этого, – говорю я.

Он кивает, будто это все объясняет. Дает мне палочку с сахарным генералом.

– От одного странника – другому. Это хорошее место, чтобы осесть.

Принимаю подарок и благодарю его.

– Откуда вы?

– Ченсу. Я бросил свои поля и сбежал, когда люди цзедуши Лу явились в мою деревню, чтобы забрать мальчишек и мужчин в армию. Я уже лишился отца – и вовсе не хотел умирать, чтобы придать цвета боевому плащу губернатора. Эта фигурка изображает цзедуши Лу. Мне нравится смотреть, как покупатели откусывают ему голову.

Смеюсь и делаю ему приятное. Сахарное тесто тает на языке, сочная лотосовая паста великолепна.

Брожу по аллеям и улицам города, наслаждаясь каждым кусочком сахарной фигурки, и прислушиваюсь к обрывкам разговоров, доносящимся из дверей чайных домиков и проезжающих экипажей.

– …зачем отправлять ее учиться танцам на другой конец города?..

– Магистрату подобный обман не понравится…

– …лучшая рыба, что я когда-либо пробовал! Она еще трепыхалась…

– …откуда ты знаешь? Что он говорил? Скажи, сестра, скажи…

Ритм жизни омывает меня, поддерживает, словно море облаков у подножия горы, где я прыгаю с лианы на лиану. Я размышляю о словах человека, которого собираюсь убить.

Его восстание охватит империю, и миллионы людей погибнут. Сотни тысяч детей осиротеют. Бесчисленные тени станут бродить по земле.

Я думаю о его сыне и о тенях, танцующих на стенах огромного пустого зала. Что-то в моем сердце пульсирует в такт музыке этого мира, земного и святого одновременно. Кружащиеся в воде песчинки становятся лицами – смеющимися, плачущими, тоскующими, мечтающими.

На третью ночь полумесяц кажется

чуть более широким, ветер – чуть более холодным, далекое уханье сов – чуть более зловещим.

Как и в прошлый раз, забираюсь на стену особняка губернатора. Поведение патрульных не изменилось. Пригибаюсь ниже и крадусь тише по узкой стене и неровной черепичной крыше. Я вернулась на прежнее место; поднимаю черепицу, которую вытащила две ночи назад, и прижимаюсь глазом к отверстию, чтобы заслонить сквозняк, ожидая, что в любую секунду замаскированные солдаты выпрыгнут из темноты, и ловушка захлопнется.

Я к этому готова.

Но никто не поднимает тревогу и не бьет в гонг. Заглядываю в освещенный зал. Мужчина сидит на прежнем месте, рядом на столике – стопка бумаг.

Напряженно прислушиваюсь, не раздадутся ли детские шаги. Тишина. Мальчика отослали.

Изучаю пол, где сидит человек. Он застлан соломой. На мгновение смущаюсь, затем понимаю: это проявление заботы. Он не хочет испачкать кровью пол, чтобы тому, кто будет убирать зал, было полегче.

Мужчина сидит в позе лотоса, закрыв глаза, блаженно улыбаясь, словно статуя Будды.

Я тихо кладу черепицу на место и бесшумным ветерком исчезаю в ночи.

– Почему ты не выполнила задачу? – спрашивает Учительница.

Мои сестры стоят за ее спиной, два архата [7] , охраняющих свою госпожу.

– Он играл с ребенком, – отвечаю я. Цепляюсь за это объяснение, как за лиану, раскачивающуюся над пропастью.

Она вздыхает:

– В следующий раз тебе следует первым делом убить мальчика, чтобы не отвлекаться.

Качаю головой.

– Это обман. Он играет на твоем сочувствии. Все власть имущие – актеры, и их сердца – непроницаемые тени.

– Может быть, – говорю я. – Однако он сдержал слово и был готов умереть от моей руки. Думаю, другие его слова тоже могут быть правдивы.

– Откуда тебе знать, может, он столь же честолюбив, сколь и человек, которого хочет очернить? Откуда тебе знать, что он не проявляет доброту на службе будущему большему злу?

– Никому не дано знать будущее, – отвечаю я. – Может, дом и прогнил, но я не желаю быть рукой, которая обрушит его на муравьев, ищущих озеро спокойствия.

Она смотрит на меня.

– А как же верность? Как же повиновение своему учителю? Как же выполнение данных обещаний?

– Мне не суждено красть жизни, – говорю я.

– Такой талант, – говорит она и, после паузы, добавляет: – Загублен.

Что-то в ее тоне заставляет меня поежиться. Потом я смотрю ей за спину и вижу, что Джинджер и Конгер исчезли.

– Если уйдешь, перестанешь быть моей ученицей, – говорит она.

Я смотрю на ее гладкое лицо и добрые глаза. Вспоминаю, как она бинтовала мне ноги, когда я, давным-давно, упала с лиан. Вспоминаю, как она отгоняла медведя бамбуковой рощи, с которым я не смогла справиться. Вспоминаю вечера, когда она обнимала меня и учила видеть истину за миром иллюзий.