Ключи счастья. Том 1
Шрифт:
— Подождите, — подхватывает Климов. — А продает землю, уедет в Петербург. Голыми руками его не возьмешь…
— И то собирается ехать…
— Куда? — вскрикивает Вера Филипповна. — А как же завод?
— Что ему теперь завод, когда он не нынче-завтра разбогатеть может?
— Ну, положим, я ничуть не горюю… Какие вы заводчики? Что вы понимаете?
— Прогорите через год, — дразнит Климов. — И кончится тем, что Лысогоры пойдут с молотка. Нелидова-то братцы петербургские выручат. А вас кто?
Поднимается спор.
Вы, конечно, подумаете: сумасшедшая, невоспитанная девчонка… Ах, мне все равно! Я так исстрадалась, так устала! Мне уже нечего терять. Но сейчас я услыхала, что вы уезжаете. Куда? Когда? Неужели мы уже не свидимся? Ведь и я уеду через какую-нибудь неделю.
Говорят, горе старит. Мне теперь, значит, сто лет. Потому что радость отлетела давно…
Нет,
Николенька, любили ли вы меня хотя б одно мгновение? Боюсь, что нет. А если так, то вас не тронут ни мольбы, ни эти слезы, которые, — простите, — делают мое письмо таким неряшливым.
Ах, знаю, что я не стою вашей любви! Вы — сказочный принц, каким был Ян. А я Золушка. И если вы хоть на мгновение думали об этом, забудьте, Николенька. Я не знаю, из какой я семьи. Нормальна она или нет… Что вам до того? Я хочу только любить вас. Я так немногого прошу от вас, Николенька. Не нужно даже того, что было тогда. Хотите, я скажу правду? Я этого не хотела…
Вы мне странным образом напоминаете Яна, мою первую любовь. Нет, скорее, предчувствие любви. Потому что все, что смерть отняла у меня тогда, все невысказанные слова, все неоформившиеся грезы, все ласки, что дрожали в моем сердце искали выхода, — все отдала я Вам, моему Единственному…
У меня такие странные желания. Я представляла себе любовь (с вами, потому что о вас я мечтала еще в детстве) какой-то дивной связью души. Как у детей и у ангелов. Я мечтала, сидеть часами рядом, обнявшись, положив голову на вашу грудь. Слышать биение вашего сердца, чувствовать ваши губы на моих веках и волосах, щекой касаться вашего пушистого милого лица. Сколько красоты в этих утонченных ласках! Мир поэзии. Николенька, подарите мне мои светлые грезы! Ведь это так немного для вас!
Теперь, когда душа моя раскрылась вся; когда я, встретив вас, выросла на голову, — я поняла сладость любить. Не быть любимой, а любить самой, Николенька. Я ставлю крест на прошлом. Я живу сызнова. Я была русалкой без души. Любовь к вам сделала меня женщиной. В моей натуре, эгоистичной, упрямой, причудливой и непокорной, открылся клад. Это нежность. Не знаю, так ли любит мать свое дитя? Но и я, как ребенка, хотела бы оградить вас от горя. Хотела бы вырвать у судьбы ваше счастье, даже отдав в выкуп всю мою кровь, до последней капли… Маленький мой, чувствуете ли вы эту великую жалостьк вам? Я плачу… Но это счастливые слезы. Вы дали мне их. И я не смогу ни забыть, ни разлюбить вас. Ваши обиды, ваши оскорбления… Я их предчувствую. Прощаю их вам заранее!
Когда я любила Яна, жизнь казалась мне дорогой, залитой солнцем. Мы идем с ним рука об Руку в золотую даль. А цветы кивают нам головками. И жаворонки поют нам высоко вверху наш свадебный гимн.
Но почему я никогда, даже во сне, не вижу себя и вас идущими рука об руку по такой дороге? Почему чувство мое соткано из грусти? И не потому ли люблю я вас так беззаветно, что в моей жизни ей мелькнете, как греза?
Но что я буду делать без вас, Николенька?
Переживает ли мать смерть сына? Поэт — утрату вдохновения? Захочу ли я жить в пустыне?
Если б я имела от вас ребенка! С таким же лицом, с такими же ручонками! Вас, Николенька, в миниатюре! Бить может, я. пережила бы тогда разлуку и ваше охлаждение.
Я не знаю, чего ей от меня хотите, чего потребуете. Я — ваша. Только одного не надо: обязательств. Будем уважать любовь, которая нас избрала из тысячи других. Это божественная тайна, Николенька. Преклоним перед нею колени. Нет вчера. Нет завтра. Не будем искушать судьбу! Я боюсь, Николенька. Я боюсь…
Любите меня, как Голополюбил Мелизанду [54] ! Он нашел ее в лесу. Что знал он об ее прошлом? Но он прижал ее к сердцу, полному святого сострадания. И разве тайна мешала его счастью?
Можете ей меня так любить, Николенька? Без вопросов, без сомнений?
Нынче, в полночь, я жду вас… Это час привидений. Кончена реальная жизнь. Колдуют неведомые силы. Я верю в них. Боги не умерли еще на земле. Пусть они нашепчут вам сладкие чары. Пусть опьянят вас воспоминаниями! Вы придете, Николенька, если вы меня хоть чуточку любите. Приедете верхом по старой дороге, к большому тополю. Никто нас не услышит. Мы забудем условности. Мы будем как боги. Сказка свершится…
54
Герои пьесы Метерлинка.
Ты получишь это письмо днем. Быть может, сомнешь его и гневно скажешь: нет! Но подожди о ночи…
Ночью умирает наше «я», которое днем жило, страдало, боролось и каялось. Ночью живет
наше другое «я», которого мы не знаем, которого мы боимся. Но оно сильнее нас. Оно прекрасно, ярко. Оно непобедимо. О, я это знаю, Николенька! Я это знаю теперь…Перечти это письмо вечером. Выйди на дорогу и посмотри вверх… Глядел ли ты когда-нибудь в звездное небо? Не мельком, как смотрят все кругом. А долго и пристально? Тогда тебе знаком трепет перед Бесконечным.
Погляди на звезды. И пойми, как коротка наша жизнь, как мимолетно счастье.
Николенька, ты придешь!
Жду тебя! Жду…
И он едет.
Как может он не ехать? Эта бумажку облитая слезами, вся в кляксах, такая смешная, с детским странным почерком, — взбудоражила, поставила в его душе все вверх дном. Он, как живую, чувствовал ее на своей груди весь день. Она жгла его пальцы, когда он ее читал и перечитывал.
«Да. Она психопатка. Несомненно. Но какая зрелость чувств! Какая глубина мысли в таком ребенке! Но что мне делать, когда я люблю ее? Буду трезв и суров», — говорит он себе, дрожа, как в лихорадке, когда старый тополь выступает из мглы. «Если она в аффекте, то ведь я-то нормален и умею держать себя в узде. Я скажу ей нынче, что если…»
— Это ты! — летит навстречу страстный звенящий крик.
Лошадь встала на дыбы.
— Мари! Назад!.. Она убьет вас…
Он поворачивает и скачет, как бешеный.
Она улыбается во тьме, прижав руку к сердцу.
Он вернется. Вернется счастье.
Да… Вот и он. Едет шагом. Остановился. Соскочил… Идет. «О, эти милые, легкие и твердые шаги! Такая характерная походка…»
— Мари!.. Это безумие…
— Молчите!.. Целуйте меня!.. Дайте ваши глаза!..
— А если нас встретят?
— Кто? Русалки на гребле? Они не расскажут. Вы видите, какая ночь? Луны нет. Огней нет. Все спят.
— Говорите тише! Ради Бога!
У обвалившегося плетня она шепчет:
— Привяжите вашу лошадь вот к этому дереву. Теперь дайте руку! Идите за мной…
— Как можете вы видеть в такой тьме? Она смеется блаженным смехом.
— Где мы? — спрашивает он, озираясь.
— Это беседка. Не пугайтесь! Ветка заденет вас сейчас по лицу. Я отстраню ее… Теперь входите… Все прямо. Вот скамья.
Она вдруг опускается перед ним на колени и обнимает его ноги.
У него чувство, как будто лавина обрушилась на его мозг.
— Что вы делаете? Встаньте!
— Нет! Мне хорошо так… Это моя первая мечта!.. Я ее вам не уступлю, Николенька. Сидите смирно! Не мешайте мне! Разве вам плохо так? Вот я обняла ваши ноги. Они дрожат. Но это ничего. Я положу на них голову… Вот так… Как хорошо!..
— Послу-шай-те…
— Ради Бога, помолчите! Неужели так трудно молчать?
Он приготовил насмешки, укоры ее романтизму и распущенности. Все утонуло. Все забылось.
— Нет… Я не могу больше! Встаньте, Мари! Сядьте вон там! Или… Я не ручаюсь за себя…
— Как жаль!
Она садится поодаль, где он ей указал место. Она слышит его прерывистое дыхание.
Он пробует воззвать к благоразумию. Он говорит.
— Послушайте, Мари… Какая неосторожность! В сущности, мы оба страшно безрассудны…
Она тихонько и блаженно смеется.
— Если нас выследят…
— Мне все равно! — говорит она восторженно. — Мне все равно!
Он молчит, сбитый с толку.
— Нет! Так нельзя… Вы, конечно… Вы — дитя… Но мне непростительно такое легкомыслие.
Она берет его руку и подвигается к нему.
— Николенька… Глядите вверх!.. В это небо над нами… Кто знает? Долго ли мне жить? Не отымайте у меня этой радости…
Она робко кладет голову на его плечо. Он опять начинает дрожать.
— Подождите! Не целуйте меня… Дайте сообразить…
— Что?… Что?..
— У меня голова кружится…
— И у меня тоже… Блаженство какое!
— Но мы должны говорить серьезно! — с отчаянием срывается у него. — Сядьте дальше!
— Нет, нет! Я буду здесь… Я люблю вас…
Этот голос пронзает его душу. Волнует глубже, чем близость. Сердце его бурно стучит. Закрыв глаза, он на миг отдается непосредственно чувству, затопляющему его душу до края.
Он прижимает к себе Маню. Его губы касаются ее волос. Это первый порыв нежности. Это луч солнца, пронзивший хаос. Буря падает мгновенно. Он чувствует себя странно смягченным и как бы обессилевшим от этого нового чувства.
«Вторая мечта… Вот я у его сердца… Милое сердце… Как оно стучит у моего виска!»
— Я тоже люблю вас, Мари, — говорит он мягко. — Не стану лгать… Да и вы не поверите все равно, если я солгу теперь. Я люблю, как и вы… в первый раз. С гордостью могу вам признаться. Среди нашей jeunesse dor^ee [55] немного таких. Ни одна женщина не имела надо мной власти…
— Леди Гамильтон? — Она это подумала вслух.
— Вы разве слышали? — Он отстраняется слегка, с холодком в голосе и тенью в душе. Но она прижимается теснее.
55
Золотой молодежи (франц.).