Клятва маркиза
Шрифт:
Мы остановились у окна, выходящего в ночной сад. Тишина галереи, прерываемая лишь нашим дыханием, обволакивала нас.
«Благодарю вас, месье де Сен-Клу...» – прошептала она, и в этом шепоте были облегчение, глубокая признательность и та вечная грусть, но теперь смешанная с трепетом от этой неожиданной близости. – «Вы... вы были моим спасением сегодня. Ваши рассказы... они помогли. Вы помогли.» Она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде, помимо благодарности, мелькнуло что-то теплое, почти нежное, что она тут же постаралась погасить, опустив ресницы.
Вдруг меня охватила дикая дрожь. Щеки пылали. Я пробормотал что-то о чести джентльмена.
Но ее пальцы снова легли мне на рукав – на
Мы говорили потом. В той галерее, в сумраке. Я не помню точных слов. Но помню ее голос, виолончельный, и взгляд, в котором благодарность боролась с вечной грустью и... с той самой теплотой, что вспыхнула у стола с напитками и теперь тлела в глубине ее глаз.
Помню, как она слушала мои, наверное, наивные рассуждения о жизни, о чести – не как старшая, а как равная, ловя в них искренность, которой ей так не хватало. Помню, как я чувствовал себя в тот миг не мальчишкой, а мужчиной, рядом с женщиной, которая на мгновение позволила своей броне треснуть, показав уязвимость и... ответное пламя. Эта ночная беседа...
В тот момент, глядя в ее глаза, где под влажным блеском пережитого испуга теплилась та самая нежность, я понял: я потерян. Окончательно. Это была преданность. Как у рыцаря к его даме сердца. И в глубине ее души, под всеми тенями, ответила крошечная, но жаркая искра.
Недели превратились в мучительное ожидание. Каждая встреча – блаженство и пытка. Чувства росли, как безумный сорняк, душа рвалась наружу. Решение родителей отправить сестер на море с Клеманс и Лисбет стало последней каплей. Мы приедем за мадам Клеманс. Это был мой шанс. Шанс сказать... все. Я ждал возле кареты, когда Елена вышла на террасу проститься с Клеманс. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я подошел. Она обернулась. Увидев мое лицо, ее взгляд стал осторожным, почти... печальным.
«Графиня...» – начал я, и голос мой слегка дрогнул. «Я... сопровожу сестер и мадам Клеманс с Лисбет…» я замолчал, собираясь с духом, мои щеки залились румянцем. «Елена... позвольте мне называть вас так. Я знаю, что я еще молод... но мои чувства к вам... они не ребячество. Я...» я не мог найти слов, но мои глаза говорили красноречивее любых признаний. В них горел огонь первой, чистой и безрассудной влюбленности.
Елена слушала. Не перебивая. В ее глазах не было насмешки или гнева. Только глубокая, бездонная грусть и... нежность? Она взяла мою руку – не как возлюбленная, а скорее как старшая сестра, как понимающий друг. Ее пальцы были холодными.
«Шарль,» – сказала она мягко, но так, чтобы я услышал сквозь стук копыт и детские крики. Она положила свою руку поверх моей руки, лежавшей на поручне кареты. Ее прикосновение было теплым, но отстраненным, как у старшей сестры. «Ты – прекрасный, честный юноша. И твои чувства делают тебе честь. Но...» Она встретила мой горячий взгляд своим спокойным, чуть печальным. «Я не могу принять этот дар твоего сердца. Не потому, что не ценю его. А потому, что было бы жестокостью с моей стороны – позволить тебе нести его ко мне. Твоя жизнь только начинается, Шарль. Она должна быть легкой, яркой, полной открытий... а не омрачена заботами и... тенями, которые следуют за мной.»
Я хотел возразить, протестовать, но она слегка сжала мою руку, не давая говорить. «Не трать свою юность на ожидание того, что не может случиться. Стань мужчиной, Шарль. Найди свой путь, закали свою волю, обрети достоинство не по праву рождения, а по праву своих поступков. Мир ждет тебя.»
Елена убрала руку. Ее слова
обрушились на меня, как удары холодной стали. Боль. Острая, режущая до самого нутра. Обида – не на нее, а на судьбу, на себя, Горячие слезы подступили, предательски жгли веки. Но гнева – не было. Только ледяная пустота и ветер разочарования, выдувающий душу. Я выпрямился во весь рост.Посмотрел на нее. Не на недосягаемую богиню теперь, а на женщину, только что нанесшую мне первую, самую глубокую рану. И в этой ране родилось что-то новое. Твердое. Непоколебимое. Сталь.
«Я стану мужчиной, Елена,» – произнес я тихо, но так, что каждое слово легло на сердце тяжелым камнем. Звучало как клятва, высеченная в граните. «Я докажу вам. Я вернусь. И тогда...» Я не стал договаривать, но мой взгляд, полный внезапно обретенной, жгучей веры, закончил мысль: «И тогда вы увидите. И тогда... может быть...» Где-то крикнули, что карета трогается. Я резко кивнул, словно отдавая честь не ей, а тому решению, что только что родилось во мне. Повернулся и ловко вскочил на подножку уже тронувшейся кареты, где сидели мои сестры, бледная Клеманс и Лисбет, машущие платочками. Я не оглянулся. Стоя на запятках, выпрямив спину, глядя вперед, на пыльную дорогу, уносящую меня из Парижа, в неизвестность. В моей позе была вся юношеская бравада, вся боль отвергнутого сердца и непреклонная решимость человека, нашедшего свою цель. Дорога звала. Служба ждала. Мужчина рождался в муках. Мой путь только начинался.
Глава 2: Тяжесть решения и легкость ухода
Пыльная дорога тянулась бесконечно. Я стоял на запятках кареты, вцепившись в холодный металл поручня, спиной к Парижу, к дому, к ней. Ветер хлестал по лицу, выдувая последние предательские слезы, смешивая их с дорожной грязью. Внутри была пустота, выжженная ее словами, но поверх нее – странное, твердое спокойствие. Я поклялся. И клятва, как броня, защищала покалеченное сердце.
Карета катилась неспешно, давая время на прощание. Я спрыгнул у постоялого двора на выезде из города, где их уже ждала более вместительная дорожная карета, верховые слуги... и он. Высоченный, с плечами кузнеца и спокойным взглядом бывалого человека, он стоял чуть в стороне, как скала среди суеты. Мартен – так звали лучшего из наших конюхов, человека, чью преданность и силу я знал с детства. Я подозвал его.
«Мартен, слушай внимательно, – голос мой звучал жестче, чем я ожидал. – Твоя единственная задача теперь – охранять их. Моих сестер, мадемуазель Клеманс и Лисбет. Ты едешь с ними, живешь с ними, дышишь для них. Ни шагу без твоего ведома. Пусть местные девицы хоть с ума сходят по твоей стати, твои глаза – только на них. Смотри на них, как на икону. Как на богов. Понял?»
Мартен медленно кивнул. Его взгляд, обычно добродушный, стал острым и сосредоточенным. «Понял, месье Шарль. Моя жизнь – за них. И глаза мои – только на них. Слово Мартена». Он взглянул на девочек и Клеманс, которая помогала Лисбет подняться в карету, и в его взгляде действительно вспыхнуло что-то преданное, почти благоговейное. Это было то, что нужно.
Суета погрузки, сундуки, корзины – все это создавало шумную завесу, за которой можно было спрятать горечь. Сестры высыпали из нашей кареты, оживленные дорогой, еще не осознавшие всей тяжести расставания. Мари, самая старшая и рассудительная, первой подбежала ко мне. Ее умные глаза сразу уловили что-то неладное.
«Шарль? Ты плакал?» – прошептала она, обнимая меня. Ее запах – лаванда и чернила – был таким знакомым, таким домашним.
«Пыль, Мари, просто пыль,» – буркнул я, прижимая ее, стараясь звучать бодрее. «Береги себя. И этих сорванцов.» Я кивнул на Софи и Анн-Луиз, которые уже висели у меня на шее, щебеча о море, о ракушках, о том, как будут скучать.