Клинок без ржавчины
Шрифт:
На другой день после выборов новый секретарь райкома Симон Чохели собрал руководящих работников в Доме культуры, чтобы поближе познакомиться с ними и узнать, как идут дела в районе. Едва только начали беседу, как за окнами сверкнула молния и хлынул ливень. Через некоторое время в зале зашумели, началась какая-то возня. Чохели поднял голову — с потолка в нескольких местах текла вода. Люди стали перетаскивать стулья на сухие места, а председатель исполкома Арсен Деисадзе и управляющий банком Резо Варамашвили поспешно подставляли тазы и ведра под струи дождевой воды. Некоторое время Чохели молча наблюдал за всей этой суматохой, потом позвонил
…Однажды Чохели вышел из дому чуть свет, не успел позавтракать. Весь день он мотался по полям, а к вечеру от голода и усталости едва держался на ногах. Он зашел в ближайшую ферму и попросил у заведующего хлеба и мацони. Заведующий фермой Малхаз Беручев пулей вылетел из комнаты. Минуты не прошло, как на заднем дворе завизжал поросенок. Чохели поморщился и, не сказав никому ни слова, ушел с фермы. Ничего не понимая, Беручев побежал следом. Поросенка он уже зарезал и все еще держал в руках длинный узкий нож с черной рукояткой. «Напрасно ты за мной гонишься, — сказал Чохели, — пока я не дошел до райкома, внеси в кассу стоимость поросенка, а то поздно будет…»
— Нет, Тадиа, я не дезертир и не собираюсь бежать с поля боя, — сказал Чохели. — Помнишь наши комсомольские походы в горы. Как мы уговаривали хевсуров переселиться в Шираки. Какими только словами не рисовали перед ними будущее нашей степи. Как приведем сюда воды Алазани, как построим новые деревни. Я этой мечтой живу и сейчас, потому и взвалил на себя такую ношу. Думаешь, мне легко было бросить свою научную работу и сразу с головой окунуться в секретарские дела? Да вот ошибся я… Горько в этом признаваться, но ошибся. Какой из меня секретарь! Но как теперь исправить ошибку? Хочу уйти, да разве Кипиани отпустит.
— Поговори с ним еще раз, объясни!
— С ним поговоришь! Только вхожу к нему в кабинет, а он идет мне навстречу, улыбается и спрашивает: «Ну, чем порадуешь, Чохели? Когда будем вручать тебе переходящее знамя?» Как услышу эти слова, душа на все замки закрывается. И, конечно, ни слова о своих сомнениях. Волей-неволей поддаюсь его настроению, и уже как-то неудобно огорчать человека своими тревогами и неудачами. Так и ухожу ни с чем.
— Вот как! Боишься начальству праздник испортить, — с неожиданной грустью сказал Тадиа Раинаули.
— Думаешь, он один такой? Все мы любим праздники. На днях в Земо-Кеди один пастух меня прямо до слез рассмешил. Заведующий фермой наградил его, уже не помню за что, новыми кирзовыми сапогами. Распишись и носи на здоровье. Так нет — сапоги не взял и скандал поднял. Разве так, мол, награды вручают? А я спрашиваю: «Как по-твоему, вручают, парень?» — «Наградили, соберите народ, речь скажите, и чтобы президиум был. Все, как полагается». Я сначала смеялся, а потом, поверишь, Тадиа, не до смеха мне стало: даже кирзовые сапоги нельзя без шумихи и парада подарить человеку.
Тадиа вдруг рассмеялся и обнял Симона за плечи:
— Ну, слава богу. Раз ты все видишь, значит, еще не сдался. Не горюй. Ты еще выпрямишь свою борозду.
— Давай пройдемся немного пешком. Ноги у меня что-то затекли, — сказал Чохели и, не ожидая согласия Раинаули, свернул в тесный проулок между двумя плетнями.
Чохели шагал быстро, опустив голову, казалось, он полностью
погружен в свои невеселые думы, но Раинаули знал, что секретарь сейчас исподлобья поглядывает на крестьянские дворы: не пашет ли еще кто-нибудь приусадебный участок. Да и, пожалуй, он всю эту разминку только для того и придумал, чтобы пройтись по деревне. И Раинаули, молча следуя за другом, в душе молил господа бога, чтобы ни один «огородник» не попался на глаза секретарю. Сегодня они должны провернуть большое дело, а настроение у Чохели и без того испорчено.К счастью, в приусадебных садах и огородах никого в этот час не было, и Чохели постепенно замедлил шаг. Он даже обернулся и помахал шоферу рукой. «Успокаивается», — подумал Раинаули.
Они дошли до конца проулка и уже собирались повернуть обратно, как перед ними открылась калитка и со двора выбежала рыжеволосая девочка-подросток, одетая, как и все молодые хевсурки, в нарядное, обшитое яркой тесьмой домотканое платье. Она, видимо, не ожидала, что увидит здесь незнакомых людей, и, смущенно улыбнувшись, попятилась к калитке.
— Ты чего? — спросил Чохели.
— Простите… обозналась, — сказала девочка.
— А ты уже на свидания бегаешь? — рассмеялся Чохели.
Девочка густо покраснела.
— Что вы, дяденька, — поспешно ответила она. — Я думала, наши соседи идут. Отец в поле, а мы лампу не можем повесить. Мама говорит, позови мальчишек.
— А мы что, не мальчишки? — Чохели озорно подмигнул товарищу. — Ты как думаешь, Тадиа, сумеем мы лампу повесить?
— Попробуем, — сказал Тадиа.
— Тогда веди нас, барышня, — сказал Чохели и, пригнув голову, вошел в калитку.
Посреди маленького чистого двора стоял красивый, еще пахнущий только что оструганным лесом домик. Он сверкал своей застекленной галереей и дождевыми трубами из белого цинка, как новенький серебряный гривенник. Такие дома по всему Шираки строили для переселенцев хевсуров.
— Мама, мама! — закричала девочка и стремглав взбежала по невысокой каменной лестнице.
Они вошли в просторную комнату. На овальном столе с откинутой скатертью стояла табуретка.
— Извините, — сказала женщина. Она держала в руках тяжелую лампу с большим матовым шаром и растерянно улыбалась незнакомым людям.
— А мы к вам на помощь пришли, — сказал Чохели.
— Господи, ну и дуреха девчонка, зачем она вас побеспокоила!..
— Ничего, ничего, — сказал Чохели. — Давайте сюда ваш светильный агрегат.
— Мой хозяин в поле, уже неделю домой не заглядывает, а сегодня старший сын приезжает из Тбилиси, студент. Вот хочу успеть повесить лампу, — сказала женщина.
— А ну-ка, Тадиа, подержи табуретку, — Чохели легко, немного рисуясь этой своей легкостью, вскочил на стол.
Не прошло и десяти минут, как лампа тяжело покачивалась над столом, поскрипывая всеми своими старыми железными суставами.
— Красота! — сказал Чохели. — Приданое?
— Приданое, — счастливо улыбнулась женщина. — Два дня чистили и скребли ее кирпичом и мелом. Видите, как блестит. А ведь двадцать три года пролежала в кладовке.
И женщина торопливо рассказала историю старомодной лампы.
Она была, пожалуй, самой ценной вещью в небогатом приданом, которое женщина принесла в дом своего мужа почти четверть века тому назад. Но зажечь лампу ни тогда, ни позже им не довелось. Жили они в полуземлянке — четыре неровные стены сухой кладки и низкий потолок. Не то что лампу подвесить, а спину боишься разогнуть.