Клад отца Иоанна
Шрифт:
– Вот это хорошо! Спасибо, ребятки, а то я тут на жаре уже малость притомился... Роса вон как скоро сошла, косить сразу трудно стало...
Мы принялись за дело, а дядя Миша, так нам представился косарь, стал рассказывать:
– Давным-давно, когда я был такой, как вы, про клад отца Иоанна говорили все. И искали его тоже от мала до велика. А вот ведь, как все было-то... Когда в 38-м закрыли Преображенский храм и батюшку Иоанна арестовали, то власти пришли в церковь описывать церковное имущество, да только ничего кроме росписей на стенах не обнаружили! А все знали, что храм тот очень богатым был, много золота, серебра да камушек разных имелось. Стали они отца Иоанна и дьякона Петра пытать, куда, мол, все подевалось! Да те молчали, точно Иисус Христос на допросе у этого... у Пилата! А батюшка еще и сказал им: «Вы сюда ничего не вкладывали, вот свое и забирайте - пустоту, а Божье к Богу возвратилось, чтобы потом опять к людям вернуться!» Говаривали, один из комсомольцев даже ударил за это священника. А тот ему в ответ, как Господь наш, и говорит: «Если я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь меня?» Парень покраснел, заерзал, и они все оставили батюшку в покое, так ничего и не узнав о церковных сокровищах. Потом священников осудили и отправили куда-то в Сибирь,
Прасковья зачитала стих, который быстро усвоила наизусть.
– Во, точно! Именно то и было!
– воскликнул дядя Миша.
– А вы откуда знаете?
– Нашли недавно черновик этого послания!
– доложил я.
– Вот как! Надо же... Столько лет уже прошло, а вот все опять возвращается на круги своя. Чудно право. Только вот, ребятки, должен я вас разочаровать: клад тот уже давным-давно найден. Да и не клад-то был вовсе, а так, кладик. А вот истинные богатства-то исчезли безвозвратно, вместе с отцом Иоанном сгинули. А он ведь из лагерей не вернулся. А знал ли чего о большом кладе дьякон Петр, неизвестно. Как он не пил, не болтал лишнего, да только ничего дельного о сокровищах ни разу не сообщил...
– Вы говорите, что какой-то клад все же нашли по этой записке. И что же там было? И кто и как смог это сделать?
– поинтересовалась Прасковья.
– О, это была целая эпопея!
– хохотнул косарь.
– Хорошо, слушайте, доскажу вам эту историю. Сын того мужика, которому дьякон-то книжку продал, стишок тот списал, да нам, пацанам, показал и сообщил. И мы все загорелись желанием клад добыть во что бы то ни стало. Взрослые вроде бы и хотели этим делом заняться, да особо активности никакой не проявили, не то уже время было: в Никольском храме уже склад был; а в доме батюшки Николая жил местный фельдшер с женой и ребятишками. Так что подступиться-то было не к чему. А мы, пацаны, эту записку растолковали так, что искать клад надо непременно в самом доме батюшки, как все там было и записано, так и посчитали, что отец Иоанн особо ничего и не зашифровывал, потому что времени у него было мало, да и писал он эту записку, скорее всего, для себя или для дьякона на тот случай, чтобы не забыть чего, когда вернутся из ссылки спустя лет 10-15. Мы даже установили точное место клада! Это находилось в детской комнате дома отца Николая.
– А как же вы догадались?
– поинтересовался Паша.
– А вот как. Батюшка Николай жил ведь с матушкой и с четырьмя детишками: тремя сыновьями - Сережей, Андреем и Александром, и младшенькой дочкой-красавицей - Варюшкой. И вот, разбирая записку, мы пришли к такому выводу: дома у Николушки - это значит в самом доме отца Николая (мне батя тогда говорил, что отец Иоанн звал своего друга именно Николушка), в ноженьках Варварушки - это значит в конце кроватки дочки; пяди три от Сергия - Сережка был старший сын, и его кровать стояла рядом с окном, и если он поднимал голову, то прекрасно видел двор и ворота их дома. Ну а остальное уже, как говорится, дело техники. Дети фельдшера играли вместе с нами и охотно согласились нам помочь в поисках сокровища. Они очень хорошо помнили, как стояли в детской кровати, когда их семья только еще переехала в дом батюшки, поэтому место, указанное в записке, мы, как тогда считали, определили просто с ювелирной точностью. Отступив от конца Варюшкиной кроватки на локоть и отсчитав три пяди от Сергия, мы замкнули прямую и поставили на этом месте жирный крест. Все это мы делали на карте, которую сами и нарисовали, изобразив на ней точный план дома. Теперь оставалось только вырыть в этом месте ямку с аршин глубиной, и клад отца Иоанна был бы в наших руках. Лизка и Лешка, фельдшерские детки, по нашей карте произвели в своей комнате точные замеры и наметили на полу то место, где был скрыт клад. А вскоре представился нам случай осуществить задуманное. В тот день фельдшер с женой уехали в город на ярмарку, а мы, вооружившись заступом и лопатой, двинулись в его дом. Лешка и Лизка запустили нас в свою комнату и показали место клада. Мы осторожно выдернули из пола две доски и принялись за дело. Землю складывали на расстеленный брезент, чтобы потом все обратно засыпать и замаскировать все следы нашего вторжения. Углубились на целый метр, однако так ничего и не нашли. Притомившись, сели на кровать и стали обдумывать, уж не ошиблись ли мы в расчетах? И тут, знаете, внезапно вернулся фельдшер! Мы, разумеется, ноги в руки и дали деру через окно в сад. Ну а Лизке и Лехе деваться, конечно, было некуда, а заделать яму они уже не успевали... Шуму было! Мрак! После этого случая мы больше не решались возобновлять поиски, так как фельдшер пообещал зарыть в той яме всякого, кто вновь посягнет на его жилище. Так прошло года три. О кладе отца Иоанна уже никто больше и не вспоминал. Но вдруг фельдшера перевели на работу в другой район, и он, собрав свои пожитки, укатил со всей семьей. Дом заколотили, и никто в нем больше не селился, так как он уже изрядно обветшал, а ремонтировать его никто и не собирался. По селу пошли слухи, что в доме отца Николая поселился призрак, стерегущий клад. Однако пацаны - народ не больно-то боязливый, и кто-то со временем подал идею возобновить поиски сокровищ. Как ни странно,
но наша карта еще уцелела и, воспользовавшись ею, группа ребят отправилась на раскопки. Я в этом деле уже не участвовал: как раз школу тогда заканчивал и готовился к экзаменам. Но хорошо помню, как пацаны принесли небольшой ларец, отделанный гранитной крошкой. Чтобы добыть это сокровище, им пришлось перерыть всю детскую комнату в доме отца Николая, причем на глубину в аршин! Но, несмотря на этот тяжкий труд, они были счастливы и их глаза светились гордостью. Почему мы в первый раз ничего не нашли? Да просто оказалось, что Лизка и Лешка перепутали Варькину кроватку и поэтому невольно пустили нас по ложному следу. Ларец тот закрыт был на маленький замочек, который сильно заржавел и открываться никак не хотел. Пришлось сбивать его ломиком. Когда крышку открыли, то все думали, что увидят золото и серебро, собранное отцом Иоанном с дорогих окладов старинных икон, но нашему взору предстало нечто совсем другое.В ларце оказалось два медных венчальных кольца, два бронзовых подсвечника, потертая Библия, пакетик ладана, пачка свечей, небольшой серебряный крестик на цепочке да похоронный набор. Почти все так, как и было указано в той записке. Только вот зачем надо было батюшкам так надежно припрятывать это добро? Пацаны, обнаружив хоть какой-никакой клад, утешились и успокоились, раздав свои находки бабушкам. А вот некоторые из мужиков, наоборот, воодушевились этим событием и стали проводить свои раскопки по всему двору, саду и огороду. Искали клады и в доме: печь разобрали полностью, погреба проверили, потом окна, двери, косяки повынимали и принялись за стены и крышу. Это продолжалось до тех пор, пока не обвалились сенцы, и бревно сломало одному мужику ногу и ключицу. После этого все работы свернули и усадьбу отца Николая оставили в покое. Сейчас от дома остался лишь один заросший бурьяном фундамент. Так что, ребятки, искать там теперь что-либо глупо и бесполезно...
– А может, клад спрятан все же в Никольском храме?
– предположил я, закидывая на воз последний навильник травы.
– Вряд ли. Когда отец Иоанн хоронил свои сокровища, здесь шли еще службы, и запрятать незаметно столько добра в стенах храма было просто невозможно. Кто-нибудь обязательно бы это заметил. Тогда ведь наша церковь не была такой заброшенной. Конечно, отец Николай мог как-то помочь лучшему другу схоронить в храме самое ценное, но только немного из того, что было в Преображенском храме. Все богатства тут не уместились бы, так как и Никольский храм тоже был не из бедных. После его закрытия все убранство описали и куда-то аккуратно вывезли. Отец Николай ничего не прятал, хотя говорили, что золота и драгоценностей в храме оказалось очень мало, похоже, самое дорогое тоже ушло в сокровищницу отца Иоанна, еще задолго до закрытия нашей церкви. Да и глупо было бы, сынок, прятать что-то в храме. Ведь тут стали бы искать в первую очередь. И искали ведь и у нас. Все вокруг Никольского-то перелопатили и в подвалах шарили. Да и пол тут не раз меняли, и кровлю... Нигде ничего не попадалось... Разве что тайник какой имеется мудреный. А как сделали в церкви склад да завезли туда всякую гадость, так никто с тех пор в храм и не ходит. Там и сейчас так воняет, как на поле во время подкормки удобрениями. Долго в этом помещении находиться не разрешают, угореть или отравиться можно, во как!
Поэтому и стоит наш храм целешенек. Никто не хочет брать себе для хозяйства аммофосные бревна, доски или кирпичи... И восстановить не восстановишь, так вот и стоит горемычный, как памятник безбожным временам. Эх-хе...
– вздохнул дядя Миша и перекрестился, потом добавил: - Я вот как думаю. Клад, скорее всего, скрыт где-нибудь в лесу, в земле, в надежном убежище... А знает о его нахождении, похоже, один Господь! А то, вон, некоторые наши уверяют, что клад этот в озере лежит, что близ Преображенского-то находится, ну, вы знаете... (Мы согласно кивнули). Но я в это не верю. В воде все быстро придет в негодность, как ни хорони... Да и прошлым летом какие-то мужики из города приезжали, шарили, говорят, по дну, да ничего не нашли, кроме ракушек да пиявок. Такие вот дела, ребятушки. И мой вам совет - лучше вы этот клад не ищите. Здесь его все равно нет. А начнешь искать - только зря потратишь и силы, и время. Лучше уж вы потихонечку восстанавливайте храм, а мы уж потом всем миром как-нибудь его украсим и обустроим. Надо же как-то расплачиваться за грехи наших отцов и дедов...
Мы поблагодарили дядю Мишу за его столь интересный и содержательный рассказ. Трава уже была собрана и уложена на подводе в виде большой и ладной копны. Косарь остался очень доволен нашей работой и сказал, чтобы послезавтра мы зашли к нему за молочком, которое он решил подарить нашему лагерю. Потом дядя Миша тронул кобылу и направил повозку к своему двору. Мы пошли рядом, чтобы посмотреть, где он живет, и заодно взглянуть на руины дома отца Николая. Косарь расспрашивал нас о ходе восстановительных работ, и мы охотно рассказывали ему о проделанном уже труде. Когда проходили мимо каких-то густых зарослей, дядя Миша, небрежно махнув в их сторону, сказал:
– Ну вот, это и есть батюшкин дом... Как видите, одна поросль и осталась.
Зрелище, действительно, было малоприятное. Среди густого бурьяна и высоких кустов ирги и акации едва-едва виднелись мшистые и закопченные жалкие останки кирпичной кладки. Какая-то пестрая птичка, соорудившая себе гнездо в этих зарослях, живо порхала над развалинами и весело щебетала, не обращая на нас никакого внимания. Да, пытаться искать что-то среди этого нагромождения камней и корней было просто бессмысленно. Мы с минуту постояли возле зеленого островка и, вздохнув, побежали догонять повозку.
Дядя Миша угостил нас квасом, и мы, попрощавшись с ним, поспешили обратно к магазину. Петька ехал на своей Зоське еще в начале улицы, поэтому мы избавились от лишних объяснений по поводу нашего отсутствия. Я купил всем по мороженому, а кобылку угостил маковым рогаликом. Мы уложили сумки на подводу и, усевшись рядом с ними, не спеша покатили по лугу, залитому знойным маревом полдня. Петька опять был без рубашки, и его шоколадное тело вновь впитывало в себя жар нещадных солнечных лучей. Я подумал, что пацан уже к концу июня наверняка превратится в негритенка, и тогда даже Зоська перестанет узнавать его!
– Петь, ты бы накинул чего, нельзя же так сильно обгорать! Вредно это, - упрекнула его Прасковья.
– А, ерунда!
– отмахнулся возница.
– Мой папка, знаешь, какой всегда черный ходит, и ничего! У нас в роду все загорелые были... Это вы, городские, жары боитесь. А нам привычно. Без солнца ведь ни одно растение нормально не растет...
– Уж больно ты умный!
– хотел было я осадить зарвавшегося пацана, но не стал вступать в пререкания, а лишь только сильно икнул. Видать, холодный квас поудобнее устраивался в моем животе.