Китай: страницы прошлого
Шрифт:
Поскольку все пространство, окружавшее человека, было заполнено злыми духами, которые могли принести несчастье и даже смерть, бороться с ними, избегать их козней было делом первостепенной важности. Вот тут-то на помощь приходили монахи-даосы. Об их «подвигах» в схватках со злыми духами в народе слагались бесчисленные легенды. Вот одна из них.
Молодой человек был очарован юной красавицей. Как-то на улице он встретил даосского монаха. Последний, внимательно всмотревшись в лицо юноши, сказал, что он околдован. Молодой человек поспешил домой, но дверь его дома оказалась запертой. Тогда он осторожно залез на подоконник и заглянул внутрь комнаты. Там он увидел отвратительного дьявола с зеленым лицом и острыми, как пила, зубами. Дьявол сидел на человеческой коже, расстеленной на кровати, и разрисовывал ее кистью. Заметив постороннего, он отбросил в сторону кисть, встряхнул человеческую кожу, накинул ее себе на плечи и — о чудеса! — превратился в девушку.
Легенда далее рассказывала, что девушка-дьявол
К сонму святых причислялись даосские отшельники, способные прорицать и предсказывать людям судьбу. Как иллюстрацию к сказанному приведем из сборника китайского писателя Пу Сунлина (XVIII в.) «Рассказы из кабинета Ляо».
В провинции Хэнань жил даос. Он питался подаянием, которое собирал по деревням.
Раз, утолив голод в доме одного крестьянина, даос услышал пение иволги и затем сказал хозяину: «Будь осторожен с огнем».
«Почему это?» — спросил хозяин. Даос ответил: «Птица поет: „Большой огонь. Людям трудно спасаться. Страшно“».
Все посмеялись над даосом, и только. Никто в деревне не принял никаких мер предосторожности против пожара.
Однако на следующий же день пожар действительно уничтожил в деревне несколько домов.
Все тогда были поражены прозорливостью даоса. А он тем временем уже шел своей дорогой.
Любопытные догнали его и назвали святым.
«Я только понимаю язык птиц. Какой я святой?» — возразил даос.
В это время на придорожном дереве застрекотала сорока.
«Что это она говорит? Объясни нам!» — закричали в толпе.
Даос ответил: «Птица говорит: „Шестого числа родились. Шестого числа родились. Четырнадцатого-шестнадцатого числа умрут“. Я думаю, что в соседнем доме родилась двойня. Сегодня десятое число, не более как через пять-шесть дней должны умереть».
Толпа бросилась проверять слова даоса. Действительно, в ближайшем доме родились два мальчика.
Очень скоро оба они умерли, причем в тот именно день, который указал даос.
Молва об удивительном даре даоса дошла до уездного начальника, и он пригласил даоса к себе в гости. По двору как раз проходила стая домашних уток. Уездный начальник спросил даоса: «О чем крякают утки?»
«В вашем доме, — ответил даос, — должно быть, была семейная ссора. Утки говорят: „Перестань, перестань! Ты постоянно защищаешь ее! Постоянно защищаешь ее!“»
Ответ даоса очень удивил начальника, потому что и в самом деле его две жены в это время бранились между собой, и уездный начальник, оглушенный их криком, только что выбежал из дома.
После этого начальник оставил даоса у себя и хорошо относился к нему.
Даос часто объяснял, о чем говорят птицы. Большинство его толкований удивительно оправдывалось.
Но даос был прост, как неотесанный сельский житель: он откровенно, без всякого стеснения высказывал все.
Уездный начальник отличался жадностью. Стоимость всего, что население должно было доставлять ему натурой, начальник принимал только деньгами.
Случилось как-то, что уездный начальник и даос сидели вдвоем в комнате, и опять мимо шли утки.
Начальник снова спросил даоса, о чем вели беседу утки.
Даос ответил: «Сегодня они говорят уже совсем не то, что в тот раз говорили. Они ведут за вас счет».
«Какой счет?»
Даос пояснил: «Они говорят: „За свечи сто восемьдесят чохов; за киноварь одна тысяча восемьсот чохов“»…
Начальнику стало стыдно. Он подумал, что даос смеется над ним.
Даос попросил было позволения уйти совсем из этого дома, но уездный начальник не отпустил его.
Прошло несколько дней. Уездный начальник устроил пир и созвал гостей.
В самый разгар веселья послышалось кукование кукушки.
Гости обратились к даосу за разъяснениями. Даос «перевел»: «Птица говорит: „Потеряет чин и уедет!“»
Гости от испуга переменились в лице. Хозяин же разгневался и немедленно выгнал даоса.
Вскоре высшее начальство узнало о жадности уездного начальника и действительно лишило его должности.
Увы! Хотя святой человек и предупреждал уездного начальника, но, к сожалению, жадные люди не понимают предостережений.
Так в народном творчестве и в произведениях писателей, созданных по фольклорным мотивам, прославлялась проницательность даосов-отшельников, их способность подсказывать людям, откуда следует ждать несчастья, и разоблачать тех, кто ведет неправедную жизнь.
Традиционный для Китая культ предков при всем широком распространении в стране не мог оказать быстрой и непосредственной помощи верующим в конкретных делах. Этот пробел восполняли идолы, к которым население обращалось в тех случаях, когда нужна была «неотложная помощь».
Поскольку идолы сами говорить не умели, то, естественно, необходимы были посредники, которые могли бы передать их ответы молящимся, а также истолковать волю богов всем приходящим в даосский
храм за советом и помощью. Роль таких посредников брали на себя жрецы-прорицатели, прошедшие специальный обряд посвящения в это звание. Только посвященный жрец делался правомочным истолкователем воли идолов.Дж. Макговану, автору книги «Светлые и теневые стороны в жизни китайцев», довелось лично присутствовать в даосском храме на церемонии посвящения в прорицатели и наблюдать весь этот процесс. Он писал:
«Это происходило в темную грозовую ночь. Черные, тяжелые тучи проносились низко над головой. Темнота поглощала все вокруг, кроме огромного бананового дерева перед храмом, где должен был совершаться таинственный ритуал.
Все помещение храма тонуло в глубоком мраке, ощущение которого становилось сильнее от мерцания нескольких маленьких свечей у входа. И как будто для того, чтобы место действия стало еще более мрачным, рядом с главным идолом мерцали свечи, а он с высокомерно-повелительным видом смотрел на все перед собой. Намеренно или нет, но эффект, создаваемый тусклым освещением, был поразительным и полностью гармонировал с церемонией, проходившей за входной дверью.
Казалось, мы чувствовали присутствие бога, который был вполне осязаем при слабом свете, а окружающие тени увеличивали его фигуру и придавали ему сверхъестественный вид, внушающий страх.
За пределами узкой полоски, вдоль которой отражался тусклый свет свечи, из-за глубокого мрака таинственность становилась еще более ощутимой. Можно было различить призрачные фигуры по обеим сторонам идола, они как будто скрывались во тьме, остававшейся вне досягаемости пляшущих бликов тусклой свечи.
Лицо одного из этих стражей было поглощено глубокой мыслью, оно было настолько спокойным, что как будто бы не выражало никаких душевных волнений. Другой страж распростер руки, как бы принимая решение насчет просьбы, с которой к нему обратились. Рядом заметна была еще одна фигура, застывшая в позе смертельной схватки с невидимым врагом. Извивающееся тело ее было сведено агонией, а мышцы изогнутых и искаженных рук вздулись; лицо выглядело вызывающим и говорило о непокоренном духе.
Мое внимание было сконцентрировано на фигурах четырех мужчин, стоявших лицом к идолу в различных позах внутри храма. Главным действующим лицом среди них был тот, который готовился стать прорицателем. У него был подозрительный вид человека, слоняющегося по притонам и игорным домам. Но еще больше он походил на бездельника — завсегдатая злачных мест.
Легко было заметить, что он был совсем необразованным человеком. Его манера держаться и одежда говорили о том, что он принадлежит к низшему классу. Его лицо, поразившее меня больше всех, было лишено одухотворенности. Он был из тех, которых ни один деловой человек не возьмет на работу и от которых домохозяйки тщательно оберегают домашнюю птицу.
Справа от него, чуть обратившись в его сторону, стоял человек грубоватой наружности. Видимо, знаток процедуры посвящения, он произносил нараспев слова заклинаний, призывая духа вселиться в стоящего рядом человека. Впереди находились двое музыкантов с гонгами, в которые они медленно и ритмично ударяли, аккомпанируя громкому и монотонному голосу, разносившемуся по всему храму.
Я с большим вниманием наблюдал за человеком, стоявшим с опущенной головой и молчаливо ожидавшим появления духа. Последний, видимо, не спешил с ответом на призыв жреца, ибо не было никаких признаков того, что торжественные призывы и удары в гонг производят на него хотя бы малейшее впечатление. Долгое время бог как бы оставался безучастным. Тогда заклинания стали убыстряться, и каждое слово произносилось более отчетливо. Слушая внимательно, можно было разобрать следующий текст:
„Явись, снизойди скорее, владыка духов. Сойдите и вы, посланцы царства теней, сойдите и рассейте полчища демонов, носящихся в воздухе. Сойди и ты к нам, сын Нефритового императора, ставший великим монархом через десять воплощений. Явись сюда со своим золотым эликсиром жизни, от которого и звезды блещут ярче, и земля полнится радостью. Ждем тебя, чтобы ты одним своим появлением разогнал демонов, насылающих на людей болезни, чуму и мор. Взмахни своим золотым мечом и разруби на куски эти злобные существа. Приди со своими призрачными войсками, с быстротой молнии, подобно духу, с грохотом влекущему колесницу, приди и не задерживайся. Явись, явись и вселись в этого человека, готового исполнить твои повеления“.
Удары гонга, сопровождавшие заклинания, гулко отдавались по всему храму. И вот посвящаемый, неподвижно стоявший в отдалении, начал слегка шевелиться, и это немедленно было замечено другими. Голос заклинателя зазвучал еще громче, а удары музыкантов в гонг участились, словно этим шумом хотели ускорить появление духа. Через несколько минут посвящаемый стал раскачиваться из стороны в сторону, как будто бы дух схватил его и играл с ним в какую-то сумасшедшую игру. Заклинания сделались еще громче, голос заклинателя повышался, и недавние мольбы звучали уже как приказание. Заклинатель, видимо, чувствовал, что успех зависел теперь всецело от его стараний. Этот грубоватой наружности человек с бегающими огоньками в глазах и лицом, искаженным нервной гримасой, как бы властно приказывал невидимому духу выполнить его команду.