Казнить Шарпея
Шрифт:
Каленин исподлобья взглянул на Игнатова и демонстративно брезгливо проговорил:
– Я хочу вам откровенно сказать: вы мне неприятны. Неприятно ваше суперменство. Я не испытываю удовольствия от общения с вами! И нахожусь здесь потому, что это случайно взбрело в вашу шальную голову. – Каленину хотелось найти слова, которые побольнее заденут Игнатова. – Вы воюете с беззащитными людьми! В результате ваших действий могут пострадать женщины, дети, старики! С ними вы воюете? Это подло, вот что я вам скажу, господин Игнатов! И я очень хочу, ну просто очень! Чтобы вы знали, что я общаюсь с вами с глубоким отвращением. А теперь – я к вашим услугам...
Лицо Игнатова резко переменилось. Из доброжелательно-равнодушного оно стало жестким и даже жестоким.
– Вы, молодой человек, видимо, заблуждаетесь на свой счет. И на мой тоже. Я разговариваю с вами только потому, что не верю своим бывшим коллегам. Ваша нынешняя система сделала из ЧК сборище непрофессионалов, трусов и лизоблюдов. Они по иерархии
– А вы считаете себя здравомыслящим праведником? Может быть, вы надеетесь на аплодисменты: мол, браво, господин Игнатов, так держать?
– Праведником – нет. А вот со здравым смыслом – все в порядке. Я думаю, вы обратили внимание, что акция на пустыре была спланирована и осуществлена как устрашающая? Там никто не погиб. Ведь так?
– Что это меняет?
– Многое! Для начала это говорит о том, что я не хочу никого убивать. Но одновременно я хочу, чтобы и вы, и ваши хозяева точно знали, с кем имеете дело!
– И что же они должны узнать? – Каленин всем своим видом демонстрировал, что разговор ему крайне неприятен.
– Попытайтесь точно передать вашему начальству то, что я буду вам говорить.
– Зачем мне что-либо искажать?
Игнатов внутренне подобрался.
– Я прошу, чтобы ко всем моим просьбам относились максимально серьезно. Я не стану прощать малейших неточностей и попыток шутить со мной. Я действительно спланировал и подготовил серию разрушительных терактов. Остановить их могу только я один! Слышите? Никто! Ни одна душа! Только я! Поэтому жизнь людей зависит от того, поверят ли в серьезность моих намерений руководители страны. Ваша задача – сделать так, чтобы поверили! – Игнатов наморщил лоб, и Каленин с удивлением увидел, как вслед за складками на лбу шевельнулась вся кожа головы, включая темя и уши. – Другими словами, я начал с вами войну, – продолжил генерал. – Это будет первый в истории пример войны отдельного гражданина со всей государственной машиной. И вскоре вы сможете убедиться, что исход этой войны далеко не предрешен.
– Я могу только то, что могу, ясно? – грубо отреагировал Каленин. – Я близко к первоисточнику сообщу Председателю Государственной думы все, что услышу от вас. Хотя уверен, кое-что из сказанного вами будет воспринято... ну, скажем, неоднозначно.
Игнатов, будто не услышав слов Каленина, продолжил:
– Самое главное! Это очень важно... Человек, которому я поручил подготовить все акции и который знает всех исполнителей поименно и в лицо, сегодня утром казнен. Казнен за то, что погубил многих замечательных парней, исполнявших свой воинский долг. Это – бывший полковник Главного разведывательного управления Константин Будаговский. После его гибели не осталось никого, кто знает исполнителей терактов и точки Москвы, где они спланированы. Этого не знаю и я! Но я знаю точное число этих акций и время, в которое они будут происходить. – Игнатов помолчал. – Тело Будаговского находится в дачном поселке Баковка, в ближнем Подмосковье. Рядом с телом – его собственноручная записка, в которой он прощается с семьей и просит никого не винить в его смерти. Он даже меня не винит. – Игнатов скривил рот в нервной ухмылке. – Повесился он сам. Правда, в моем присутствии. Поэтому, хотя никто его физически не убивал, я называю это казнью.
– Вы убили своего подельника? Казнили за прежние грехи? – искренне удивился Каленин. – То есть сначала поручили подготовить взрывы, а потом сунули в петлю... Так?
– Нет, не так. Он участвовал в подготовке взрывов вынужденно. У него не было выбора...
Каленин почувствовал, что собеседник впервые проявил нечто напоминающее волнение. Голос его стал глуше обычного. Последние фразы он говорил, прикрыв глаза:
– Я заставил его... Его семья была у меня в заложниках... Он не мог меня «сдать»... Я вернул его близких в обмен на выполнение моих условий и дал возможность спокойно повеситься в моем присутствии... Заслужил, подонок... – Игнатов вздохнул. Было видно, что ему неприятно вспоминать об этой истории. – Итак, надеюсь, вы поняли, что я придумал беспроигрышную комбинацию. Со мной ничего нельзя сделать. Нет, можно, конечно, завтра же четвертовать меня на Красной площади, руководствуясь принципом израильского «Моссада», что террористам нельзя уступать ни в чем, даже если это повлечет за собой чудовищные жертвы. Но я и этот вариант предусмотрел! – Уверенность вернулась к Игнатову, и он с гордостью взглянул на Беркаса: – Каждое мое новое требование немедленно будет становиться достоянием гласности. Если вы вдруг перекроете кислород всем российским журналистам, то до зарубежных вы все равно не доберетесь. А это значит, что убить меня без скандального шума вам не удастся. По крайней мере в ходе этого сражения. Ибо простые русские женщины, которым популярно объяснят, что власть не хочет защитить их детей и отказывается выполнить вполне пристойные требования бывшего генерала КГБ, разнесут Кремль вместе с Лубянкой по кирпичику. Поэтому ваши начальники будут делать то, что я им скажу. Уверяю вас, мои требования
будут необременительными и выполнимыми. Я не стану требовать, чтобы российский Президент публично сделал себе харакири или вывел войска из Чечни.– Послушайте! Вы точно ошиблись адресом! Чего вы от меня хотите? Зачем вы все это мне рассказываете? Это должны выслушивать ваши бывшие коллеги, которым по долгу службы положено общаться с такими... – Каленин запнулся, подыскивая слово, не нашел его и брякнул то, что вертелось на языке: – такими параноиками, как вы.
Игнатов усмехнулся, демонстрируя, что его не задели слова Каленина.
– Вы мне нужны для того, чтобы власть услышала обо мне не от трусливых солдафонов, которые, защищая честь мундира, будут ей врать, а от вас. У меня нет опасений по поводу того, что вы переиначите смысл моих слов. Даже если я сейчас начну распевать матерные частушки, вы их все равно дословно процитируете. Ведь так? – Игнатов вопросительно посмотрел на Беркаса. – Когда я просил о точности, – продолжил отставной генерал, – то имел в виду лишь то, что вы можете представить мои слова в виде некой метафоры. А их надо понимать буквально. Я начал с вами войну! Никаких метафор. Война до победы!
– До какой победы? Победы чего над чем?! Вы это серьезно?
– Разумеется! Я не только очень расчетлив, но и жизнелюбив, несмотря на то что мне на днях пошел шестьдесят восьмой год. Так вот: победить – значит заставить противника капитулировать. Представьте себе, что через некоторое время подавляющее большинство граждан нашей страны поймет, что существующий режим – это вселенское зло! Что страну возглавляет человек, который должен сидеть вместе с уголовниками в тюремной камере. Это поймут все: журналисты, парламентарии, даже вы! Представьте, что благодаря мне не будет ни одного человека, стоящего на службе режиму, включая Президента, который будет чувствовать себя в безопасности. Страх – великое лекарство от самоуверенности! И когда продажные чиновники поголовно будут прятать жен и детей за границей, опасаясь за их и свое будущее, когда глава правительства пару раз обнаружит муляж взрывчатки в собственном клозете, – вот тогда режим рухнет сам собою. Граждане прогонят их всех, как прогоняют обгадившегося от страха пса, не способного защитить хозяйский дом.
– Господин Игнатов! Простите, но я больше не желаю слушать весь этот словесный понос. Вы, видимо, забываете, что сидите в тюремной камере, и представляете себя где-нибудь в Гайд-парке? Так? А может быть, у вас мания величия? Ну, точно! Вы себя спасителем Отечества числите?! Про муляж в клозете – это вы лихо завернули! Сидя в камере! – Каленин раскраснелся от возмущения. Наконец он немного успокоился и спросил: – У вас все ко мне?
– Минутку... Картина, которую я нарисовал, вовсе не такая утопичная, как может показаться. Если мне удастся задуманное, то в нашей с вами стране неизбежно произойдут кардинальные перемены. У ее руля наконец-то могут оказаться люди, которые будут служить своему народу, а не грабить его. Глядишь, в этом строю честных людей найдется местечко и для меня... Ну, а если не срастется, если я проиграю свою войну... Да нет, если война справедливая, ее не проигрывают. Даже если гибнут... Мне почти семьдесят. В этом возрасте глупо бояться смерти. А уж смерти геройской, да за правое дело, – вдвойне! – Игнатов удовлетворенно откинулся на спинку кресла. – Вот теперь, пожалуй, все, по крайней мере на сегодня. – Он явно старался сделать вид, что удовлетворен беседой и морализаторские выпады Каленина его не тронули.
Каленин решительно встал:
– Увы, моей докторской степени и политического опыта не хватает, чтобы понять, какие грядущие перемены вы имеете в виду. Я передаю вас в руки людей, с которыми вам предстоит разговор более обстоятельный, чем со мной. Полагаю, они лучше поймут ваш сценарий, поскольку сами большие мастера всяческих спектаклей.
– Сделайте любезность! Они с нетерпением ждут моих дальнейших указаний. – Игнатов вновь перешел на тон снисходительного превосходства. – Не обессудьте, но нам с вами придется встречаться. Да, и еще. Передайте ребятам из управления, которые вас консультируют, две моих просьбы.
Первая. Пусть не трогают семью Будаговского. Там жена и дочь. Они ничего не знают. Точнее, знают только то, что из-за него они были в течение месяца заложницами, – пока Будаговский готовил теракты. Даю слово офицера, что они не имеют к его делам никакого отношения.
И второе. Все сценические постановки ваших консультантов я читаю на несколько ходов вперед. Можете не отвечать, но готов поспорить на что угодно, что вас просили всячески убеждать меня в том, что быстро решить вопрос об освобождении Алика Хашеми невозможно. Так вот, я точно знаю, как это все делается. Знаю, сколько времени нужно на то, чтобы согласовать решение о выполнении моих требований на самом высоком уровне. Знаю, как быстро можно подготовить вертолет даже со всеми средствами слежения и прослушивания, которыми его нашпигуют. Одним словом, пусть не держат меня за дурака... Повторяю! – настойчиво произнес Игнатов. – Я пришел к вам сам! Я не самоубийца! А значит, знаю, как уйти. Убедите ваших советчиков и начальников, что выполнять мои требования надо неукоснительно. Следующая точка принятия решения – завтра утром в десять ноль-ноль. В десять двадцать – взрыв. Будьте здоровы!